Человечество привычно к войнам. Любимые герои у людей – военачальники. Вся история – сплошные битвы. Потому, когда мир захлестнуло ордами восставших мертвецов, ничего особенного, в общем, и не произошло. Просто очередная война. Ну, немного другой противник, а так – дело известное.
Авторы: Берг Николай
о том, кто ее девственности лишил, нагловатый пацанчик по имени Валерик… Вот уж о ком ей совершенно было неинтересно ни вспоминать, ни рассказывать. Такая она дура была, стыдно самой. Даже сейчас.
– В смысле твой первый мертвяк – пояснила все так же глядевшая изпод волос напарница.
– А это… Один из бандюганов, к которым я попала. Муженек хоть и припозднился, но в общем успел вовремя. Живых бандюганов он положил, а мне пришлось их окончательно упокаивать. Но они в меланхолии полной находились, короче не о чем особенно говорить.
– Типа стрельбище?
– Ага. Подошла – стрельнула, подошла – стрельнула. С остальными живыми бандюганами солонее пришлось.
Тут Ирка вспомнила легенду о том, как ей попал пистолет и автомат и выдержав паузу добавила предусмотрительно:
– Но для меня это уже новостью не было, мы еще когда из города убирались на трассе мертвяков видели. Вот с ментов мертвых сняли пистоль и укорот. Но там я не смотрела, как их муж угомонил.
– Ты выпить хочешь? – не слишком слушая ее, спросила кудлатая.
– Нет, наверное не стоит, как бы малышу не повредить – осторожно отказалась Ирка.
– А я выпью – с вызовом в голосе заявила брюнетка. Достала изпод подушки маленькую, блестящую серебром, фляжечку, щелкнула крышкой и приложилась. Чуть поморщилась – пойло во фляжке было крепким. Глянула на Ирку, пояснила:
– Ром. Хороший. Напоминает мне мохито. Мне нравилось мохито. А тебе?
Ирка подавила желание спросить о том, что это за питье – слыхать о мохито она слыхала и даже видала пару раз бутылки зеленоватой газировки в супермаркете, но по телевизору речь шла не о газировке, а о навороченных коктейлях в клубах, потому, чтобы не попасть впросак, она воздержалась от ответа. Просто пожала неопределенно плечами. Соседка снова хлебнула из фляжечки:
– И фреш. А ты как относилась к фрешу утром? У нас это было в обычае – заметила напарница.
– Не, я утром чай. А так… Я вообще стараюсь не пить всякое. Тем более крепкое.
– Опасаешься, что понесется по кочкам? – понимающе хмыкнула кудлатая.
Ириха смутилась. Ну и это тоже… Родителито перед глазами стояли. Разговор этот не шибко нравился ей. Толку от него никакого, а становится неудобно, что она даже не знает, что такое фреш. Или там это, как его – махита. Иронично поглядывая на Ирину, кудлатая приложилась к своей фляжечке. Видать хорошо приложилась – фляжечка грамм на сто явно пустела, потому напарница вытрясла последние капельки в открытый рот, с сожалением закрыла крышечку и сунула фляжку обратно под подушку. Глаза у кудлатой повлажнели, она странно поглядела на собеседницу и вдруг отрывисто заговорила:
– А у меня первый мертвяк – мамита мия. Мамочка моя. Самая любимая. Она и сейчас в нашей квартире ходит. Мне повезло, что она запнулась. Они вначале плохо ходят. Сама знаешь.
Кудлатая покивала головой.
Ирина с сочувствием слушала, но в глубине души ей было совершенно безразлично что да как происходило у ее напарницы. Этих историй она уже наслушалась от души, почти у всех, кто попал в рабы креативным бандосам, за спиной были обернувшиеся друзья, жравшие других друзей, восставшие родичиумертвия и все это было до крайности однообразно – Петю укусили на улице, он пришел домой, почувствовал себя плохо, уснул. А потом укусил Васю, а Вася убежал к Мите и перекусал у Мити всю семью с детьми и когда дедушка Толя приехал за ними, то внучки на него напали и загрызли, а потом загрызли бабушку Виолетту и ее соседку Генриетту, а те в свою очередь перекусали полподъезда и в этом им помогала дворничихатаджичка и алкоголики со второго этажа… А Митю свезли в больницу врачи скорой помощи у которых все руки были забинтованы, а там вообще был кошмар и так далее и тому подобное. Как правило все эти рассказы про обрубаемые генеалогические древа были скукой смертной, перечисление неведомых людей, словно в телефонном справочнике или на плите здоровенной братской могилы, вызывало уже зевоту, а жуткий трагизм первых дней скорее смотрелся с вершины полученного опыта как непроходимый идиотизм, дремучий и невероятный. Идиотов же не жалко. Нет, умомто Ирина понимала эмоции рассказчиц, да и сама отлично помнила, как ледяным ознобом прошибло от затылка до пяток, когда она увидела разодранные портки Витьки и струйку его крови, текущую по дрожавшей ноге. И волнения ночью и ожидание деревянной шаркающей походки в тишине после оборвавшегося храпа, и радость, когда храп возобновлялся с еще большим энтузиазмом. Никогда до той ночи в мертвой деревне, заливистый храп Витьки не был таким приятным звуком. И радость от вороха рассыпанных Витькой матюков, когда утром он спросонья воткнулся в специально выставленную охранительную табуретку. Ирка тут легонечко ухмыльнулась,
