Подруга Дьявола

Она, похоже, уже давно сидела в этой позе, уставив пристальный взгляд на размытую черту, разделяющую серое небо и серую поверхность моря. Соленый ветер, гнавший волны к берегу, вздыбил прядь влажных волос на ее голове и бросил ее на щеку. Но она не замечала ничего, она просто сидела; ее безжизненное лицо было бледным и одутловатым; широко раскрытые, затененные ресницами глаза смотрели вдаль. Рой чаек со злобными криками кружил над подплывшим к берегу косяком рыбы. Вдруг одна из чаек в стремительном пике отделилась от стаи и, подлетев к неподвижной фигуре на краю обрыва, сделала над ней несколько плавных кругов, а затем, вернувшись назад, снова влилась в крикливый хоровод. Вдали у линии горизонта маячил красный силуэт сухогруза, плывущего в Норвегию. Другая чайка подлетела ближе к женщине, привлеченная очевидно колыханием раздуваемых ветром волос, а еще через несколько мгновений и вся стая, устав, вероятно, от крикливой свары над рыбным косяком, закружилась над ней. Кончилось тем, что одна из птиц села на плечо женщины и устроилась на нем в такой же позе, в какой попугай Джона Сильвера сиживал на плече своего хозяина. Женщина не шелохнулась. Склонив голову набок, птица осмотрелась вокруг, словно шкодливый школьник, желающий убедиться в том, что его за его проказами никто не наблюдает, и вдруг вонзила клюв прямо в ухо женщины.

Главный инспектор уголовной полиции Алан Бэнкс вряд ли решился бы назвать воскресное утро своим сакральным временем. В церковь он не ходил, но, справедливости ради, следует отметить тот факт, что он крайне редко просыпался в воскресные дни в таком тяжком похмелье, когда малейшее движение или сказанное слово причиняют боль. Накануне вечером, глядя по телевизору записанный на DVD фильм «Черная орхидея», он поужинал разогретой пиццей с грибами, запив ее двумя бокалами первосортного чилийского каберне марки «Теско». И все-таки, поскольку ничто человеческое было ему не чуждо, он с удовольствием повалялся бы часок-другой в постели с газетой. Позже днем он намеревался поздравить свою мать по телефону с «Днем матери», затем прослушать недавно купленный диск с записью струнных квартетов Шостаковича, после чего продолжить чтение книги Тони Джадта «Послевоенная эпоха»

*. Недавно он вдруг осознал, что почти перестал читать беллетристику; внезапно он почувствовал необходимость докопаться до понимания мира, в котором он вырос, и посмотреть на него с различных точек зрения. Романы, конечно же, дают возможность ощутить особенности того или иного времени, но ему для воссоздания общей картины требуются факты, а также и их толкование.
Но в это воскресенье, третье воскресение марта, всем добрым делам, которые он наметил, не суждено было сбыться. Все началось с малозначительного на первый взгляд события, вслед за которым обычно и развивается вся последовательность взаимосвязанных ситуаций: а именно с телефонного звонка сержанта уголовной полиции Кевина Темплтона, бывшего в тот уик-энд оперативным дежурным в отделе по расследованию особо тяжких уголовных преступления Западного округа.
— Шеф, это я. Сержант Темплтон.
Лицо Бэнкса искривилось в неприязненной гримасе. Темплтона он не любил и был бы поистине счастлив, если бы его перевод, наконец, состоялся. В прежние времена он пытался убедить себя в том, что неприязненное чувство к Темплтону проистекает от того, что у них слишком много общего, но в действительности дело было вовсе не в этом. Темплтон не только был ловчилой; но при этом он еще и растаптывал в прах чувства очень многих людей и, что хуже всего, получал от этого удовольствие.
— Так в чем дело? — недовольно спросил Бэнкс. — Судя по всему произошло что-то важное.
— Так оно и есть, сэр. Моя новость, вас обрадует.
В голосе Темплтона Бэнкс уловил легкое злорадство. После их последней стычки молодой сержант постоянно лебезил и пытался разными способами угодить старшему товарищу, но Бэнксу, при виде его показных и насквозь фальшивых знаков почтения, все время казалось, что перед ним Урия Хип

*.