Подземная Канцелярия

разительно отличается от тех крыш, что демонстрируют нам с экрана западные боевики. На ней практически невозможно вести перестрелку, так как простреливается она вся. Были только пеньки выводов вентиляционных труб и низенькие будочки, в которых находились машинные отделения лифтов. За одной такой будочкой мы с Мигелем и спрятались. Соседние дома были слишком далеко, чтобы на них перепрыгнуть, по крайней мере для меня, и я сильно сомневаюсь, что при всем своем желании Мигель физически смог бы взять меня в такой полет.
— Их стало на двенадцать человек меньше, — сообщил мне Мигель, выщелкивая из своих пистолетов отстрелянные обоймы.
— Это меня радует, — сказал я. — А сколько их осталось?
— Примерно столько же.
— А вот это меня не радует, — констатировал я. — Что будем делать?
— Драться, — сказал он. — Пожарной лестницы здесь нет.
— Это хорошо, — сказал я. — А то я дико боюсь высоты.
Он одарил меня долгим задумчивым взглядом.
— А смерти ты не боишься? — спросил он.
— Боюсь, — признался я. — Но в свете последних известий я решил, что высоты я боюсь больше.
— У тебя нет с собой темных очков? — неожиданно спросил он.
— Как-то не прихватил с собой, когда ты вынес мою дверь.
— А я свои выронил, — сказал он. — Это не есть хорошо, между прочим. На солнце я вижу гораздо хуже.
Насчет двери он извиняться не стал, хотя мой намек был более чем просто прозрачным.
Тут подаренная нам передышка истекла, и на плавящийся от жары гудрон крыши посыпали люберецкие отморозки.
Но стрелять сразу они не стали, и это было подозрительно. Мигель осторожно высунул голову из укрытия и выругался. Ругался он по-испански, но смысл сказанного был интернациональным, так что я хорошо его понял.
— Слышишь, ты! — заорали с той стороны. — Как там тебя, Гоша! Ты бы вышел и посмотрел, кто тут у нас!
— Нет! — закричал до боли знакомый женский голос. — Ты будешь дураком, если выйдешь!
Марина! Она-то здесь с какого боку? И тут я вспомнил, как странно закончился наш последний разговор, когда вместо «до свидания, звони» мне было сказано «ой», и возненавидел этого Азраеля всеми фибрами души. Если у моей души были какие-то фибры.
Я высунул голову. Здоровенный бугай выкручивал Марине руку, стоя за ее спиной и используя девушку в качестве прикрытия, в другой его руке был пистолет.
— Выходи, сука! — орал он. — Выходи и подписывай!
Что подписывать? — подумал я, а потом понял. Договор с Азраелем. Все было логично. Если его братки меня здесь просто грохнут, у демонов еще останется призрачный шанс вытащить меня из чистилища до Суда, а если я подпишу договор, никакого Суда не будет.
А после подписания мной договора они меня все равно грохнут. Что они, зря, что ли, сюда из самих Люберец приперлись? Да еще и половину своей бригады положили.
И Марину тоже грохнут, подумал я. Независимо от того, подпишу я этот гребаный договор или нет.
— Это классический гамбит с заложником, — сказал мне Мигель. — И она права, ты будешь дураком, если выйдешь. Она уже в любом случае мертва.
— Значит, не судьба, — сказал я, показываясь из-за стены служившей нам укрытием будочки.
— Соображаешь, — сказал бугай. — Левчик, дай ему бумагу.
Другой бугай, похожий на первого, как его клон, швырнул в мою сторону кусок небесного пергамента и булавку. Вышеозначенные предметы довольно мало весят, что делает их не слишком подходящими для швыряния, поэтому они рухнули на крышу, не пролетев и половины разделяющего нас расстояния. Пока я буду идти к пергаменту и подписывать договор, мне ничто не угрожает. И Марине тоже.
И я пошел.
Я слышал, как за моей спиной страшно ругается Мигель. Почему он так переживает за меня? Возможно, этого я уже никогда не узнаю.
Братаны улыбались. Они считали, что дело уже в шляпе. Похоже, что на тот момент они были правы.
Я подошел к бланку договора и поднял его с гудрона. На него уже налип всякий мусор, зато булавка следовала за ним, как приклеенная.
— Нет! — крикнула Марина. — Не подписывай!
Почему она так не хочет, чтобы я умер праведником?
Потом я понял, что она может не знать, вернее, точно не знает, на кого работают эти уроды и чьи приказы выполняют. Не могла она ожидать от ангела подобной подлости. Да и я, признаться, не мог.
Я сделал вид, что ткнул булавкой в большой палец, и даже нарисовал на лице соответствующую гримасу, а потом нацарапал на листе свою подпись. Просто нацарапал, без крови, что делало контракт недействительным.
Но братаны тоже были не дураки. По крайней мере, не законченные дураки, да и выросли они в этой стране, так что цену разным бумажкам знали.
— Левчик, — сказал бугай с пистолетом. — Иди и проверь,