Пограничник

Тело хищника обмякло, но на смену ему тут же явился следующий шеликуд, и Иван снова подставлял руки и плечи, защищая горло, живот и лицо.
Никаких особых чувств Иван не испытывал. В голове крутилась одна мысль: «Хана!..» Одинокий, раненый и безоружный, он был обречен в этом новом мире. Мире, о котором, кажется, Господь забыл навсегда, мире, который не принадлежал больше людям и в котором, вполне вероятно, Господь больше ни о ком не заботился, даровав всем окончательную свободу от Себя.
«Какою мерою меряете, такой и вам отмерено будет», – как во сне вспомнил Иван слова отца Евлампия. Да! Это так! И он, Иван, видимо, отмерял все и всем, как мог – свинцом и сталью, и ему теперь отмеряно так же. На любовь не хватило ни времени, ни сил. Так уж вышло. И винить в этом некого. Так было, так есть и так будет всегда. Во веки веков. Аминь.
А еще он устал… Надо лечь и немного отдохнуть, и, быть может, потом он справится с этими тварями. Както отстраненно Иван чувствовал, как рвутся ремни сумок, как дергают, крушат его плоть челюсти животных. Он еще заслонял горло и лицо от клыков, но делал это совсем машинально, удивляясь своей вялой настойчивости. Оказывается, это совсем не страшно – умирать. Жаль только, что он так и не поможет Марии. Мария! Мария…
Стоп! Он не может умереть! Он должен спасти Марию! Только так он может оправдать свою никчемную жизнь. Жизни убийцы. Девушка – все, что осталось хорошего в этом мире. Она должна жить, даже если ему предстоят еще большие мучения, чем оказаться разорванным стаей озверелых тварей. Иван схватил окровавленной рукой копье. Шеликуды – не водяная нечисть, но у него был не просто священный предмет – это был наконечник воинского копья. Пусть старый, пусть ржавый, но это было оружие. Он вытащил его из ножен – рука двигалась сама собой. А потом снизу вверх, в брюхо ударил шеликуда, подбиравшегося к его в горлу. Да, любить он так и не научился, но убийца из него вышел знатный. Иван отбросил мертвого шеликуда, ударил в шею того, кто вцепился в руку, вывернулся под визжащими и хрипящими тварями, дотянулся до пистолета.
– На, сволочь! – заорал он, стреляя прямо в распахнутую пасть очередной твари. – Сдохни, гадина! – кричал он, стреляя в другую. – Умри, скотина! Аааа! Мало? На! Вот тебе еще!
Он стрелял, пока в пистолете не закончились патроны. Отдышался, приходя в себя, огляделся. Остался ли ктото в живых? Сердце бешено билось, выпрыгивая из груди, лицо заливали кровь и еще какаято дрянь, что текла в жилах уродов. Так. Раз, два, три… семь мертвых тварей лежали вокруг, и чуть поодаль валялись еще три шеликуда, которых он убил первыми. Кажется, все. Вся стая. Иван хотел было подняться, но ноги его не держали, и он без сил повалился прямо на асфальт, в какуюто лужу. Кажется, это была кровь: слишком густой и черной была она для простой воды. Иван поднес окровавленную ладонь к лицу, стараясь разглядеть, что же это такое, но ладонь расплылась в бесформенное пятно. А потом Ивана облаком окутал мрак, звуки растворились в нем, не было слышно даже стука сердца. Он посмотрел в черное небо, в котором так хотелось увидеть звезды. Но звезд не было. Была только тьма…
…Иван не сразу сообразил, что с ним. Сначала он понял, что лежит на чемто мягком, ему тепло и совсем не больно. Только шевелиться совсем не хотелось. Хотелось спать. Иван приоткрыл глаза и убедился, что он, раздетый и перевязанный, лежит под суконным армейским одеялом на пружинном матрасе в какомто небольшом помещении, сильно смахивающем на караулку или вахту. Матрас лежал прямо на бетонном полу. Комната была проходной и освещалась небольшим костерком, дым от которого уходил в отверстие в потолке. Бетон вокруг костра почернел от копоти. Над костром висел новенький, но основательно закопченный котелок. Стены покрывала светлая штукатурка, а от былой обстановки остались массивный дубовый стол, перевернутый набок, чтобы изза него можно было отстреливаться, да офисное кресло с драной спинкой, из которой торчал синтетический наполнитель. Возле одной из стен высилась поленница из березовых и тополиных дров. Еще из поленницы торчали ножки от столов и стульев. Разбитое окно заколотили досками и мебельными щитами, напиленными вкривь и вкось. Одна из двух дверей была беспечно распахнута и, видимо, выходила кудато во двор, а вторую, выломанную, забаррикадировали старым железным сейфом.
Офисное кресло размещалось возле костерка, а в кресле сидел человек и задумчиво смотрел на огонь. На коленях у человека лежал автомат. Человек был коротко стрижен, небрит и скуласт. Лет ему было около сорока. Одет он был в военную форму без знаков отличия, которую стали носить многие во время войны. Правую руку защищала кожаная перчатка. Незнакомец насторожился, бесшумно встал и вышел, держа