Погружение во мрак

рейнджером. Но он не пожалел ее. Уцелевшая знать и прислуга видели всю сцену варварского и дикого насилия, лишь взъяренный, обуянный зверской похотью допотопный тиранозавр-ящер мог бы так насиловать земную женщину, пушинку в сравнении с ним. В отвращении отвернулись боевые андроиды, закололись семеро вернейших телохранителей Императора, Так и был зачат обреченный на несчастья и боль уродец Цай ван Дау. Филипп Гамогоза Жестокий не убил принцессу Йаху. Неделю он ее держал на борту капсулы, мучая своим сладострастием. Потом запой закончился. Еще через три дня Филипп Гамогоза Жестокий объявил себя императором Умаганги. Большой мозг капсулы выдал ему ультиматум – ни грана крида, сверхсильного наркотического пойла, иначе лютая смерть. За время биорегенерации большой мозг вживил в мозжечок рейнджера антикрид. Так Филипп был лишен того, что составляло весь смысл его жизни. Он перестал пить. И на глазах у тысяч своих новых подданных в течение одного месяца из маньяка-сокрушителя и беспощадного хищника-убийцы превратился в мстительного и злобного садиста-изувера, наслаждающегося долгими и чудовищными пытками многочисленных жертв. Роскошные, покои дворца превратились в узилища для несчастных, стоны, сип и предсмертный храп звучали под их сводами. Но в самом верхнем, заоблачном покое Дворца в невероятной роскоши и неге он держал свою императрицу Йаху, обезумевшую после всего случившегося и тихо смеющуюся беспрестанно. Женщины Умаганги вынашивали детей по шесть лет. Они рождали человек» уже таким, каким он и оставался на всю жизнь – чуть более метра ростом, тоненького, изящного, с большой головой и шелковистыми голубыми волосами. Младенцы обретали сознание и память еще в чреве, на третьем году, они все видели, сквозь прозрачные телесные покровы матери, все слышали. Цай родился через четыре года, он был недоноском, он был неописуемо уродлив и у него не было голубых волос. Но он все видел и слышал. Он знал, кто его отец – какое чудище его породило. Он был несчастен уже в утробе. Но втрое несчастнее он стал, когда папаша наконецто узрел его. Филипп Гамогоза, несмотря на всю свою жестокость, был чернобровым красавцем-испанцем, вокруг него всегда вились бабенки, и на Земле, и в других мирах. И он не мог поверить глазам своим, он не верил, что породил этого гаденыша, которого только что взять за ноги да его уродливой башкой об стену! Он ждал принца. Да, при всей своей пакостной натуре Филипп жаждал красоты, и величавости в своих наследниках. Для него Цай стаи страшным кривым зеркалом… а может, и не кривым, а просто зеркалом его собственной души. Филипп давно никого не резал тысячами, не палил куда ни попадя. Остепенился даже в своих пыточных изощрениях. Обзавелся гаремом, в котором были тысячи женщии – от шести лет и до ста шестидесяти, от самых крошечяых, в полметра ростом, до гигантских для Умаганги полутораметровых. Он забавлялся тем, что раскармливал одних своих наложниц так, что они превращались в заплывшие шарики, других доводил до умопомрачительной худобы… С бывшей пцинцессой он давно не жил, а в тихий и прекрасный лунный день, когда фиолетовое небо Умаганги освещали две алые луны, он ее повесил на боковом трехосном шпиле.
Цай все видел. Он знал, что его ждет нечто худшее. И вот тогда он ушел. Двенадцать лет в подземельях. Год полета до Арктура. Он увел капсулу у родного папаши-изверга.
Цай ван Дау ненавидел отца. Но еще больше он ненавидел серых стражей Синдиката. Сильней ненависти к ним был только страх перед ними. Вот по этой причине Цай и не отправился на Землю из статора. У него был должок. А Синдикат не умел прощать долги. На том он и стоял.
Цай полз вперед. Он знал, ниточка будет расширяться.
Приемник крюкера вывел его в нить в самом узком месте так и должно быть, это обычная техника безопасности плюс стопроцентная гарантия секретности, неуловимости. Дальше все зависело от него самого. Сделает дело – будет гулять смело. Синдикат не то что не тронет его, а и защитит от любого. Ну а нет – на нет и суда нет, не будет ему суда, придавят без суда и следствия и не поглядят на знатность рода, на тридцать восьмое колено. Вот так!
До микролифта оставалось не более двухсот метров в пыли и грязи. Цай выругался вслух, разорвал трехпалой рукой ворот, ему не хватало воздуха, а скаф валялся далеко позади. До тайника оставались считанные метры. Силы были на исходе. Цай чуть не пропустил кругленькую бронированную дверцу, он проваливался в обморок и выплывал назад, когда скрюченный коготь на левой руке уперся в гнездо кодоприемника. В голове сразу прояснилось. Все!
Через полминуты дрожащий от нетерпения и слабости карлик Цай запихивал в загортанный клапан биодискету – его чуть не вырвало, еле сдержал жуткий приступ тошноты.
А еще через миг