Поход

видимо, утомил — а «козлы» принадлежали им, без сомнения, — вот они и расслаблялись быстро потребляемой водкой. И уже здорово окривели. Но вели себя пока относительно пристойно.
Они ангажировали игравшего в трактире гармониста, который старательно тянул в стороны меха своей тальянки, а трое из наёмников нескладно выводили: «Сам весь в слезах своей любезной, он так учтиво говорил!..» — то есть классический «Шумел камыш», — адресуясь явно к нашим колдунье с демонессой. Те взирали на импровизированное трио спокойно, не поощряя к развитию отношений, но и без брезгливых гримас.
Я присмотрелся к компании. Состав смешанный. Половина явно из пришлых, вторая половина — аборигены. Два нордлинга с короткими светлыми бородами и болтающимися по бокам лица косами, двое откуда-то с южного побережья — худые, горбоносые, темноглазые, смуглые. Все в традиционных для наших мест длинных пыльниках, сейчас небрежно сброшенных на стойку и один из столов. Все с пистолетами и револьверами в кобурах, из-под брошенных плащей видны приклады карабинов и винтовок, строго самозарядных, сваленных на стол. Полный набор.
Я пересёк зал, присел к своим спутницам, махнул рукой подавальщице из аборигенок. Девушка подошла, попутно словив звонкий шлепок по заду от одного из нордлингов, приняла заказ. Я попросил кувшин пива и традиционную для себя свинину с картошкой. Девушка направилась на кухню, а я спросил у Маши:
— Как оно? Без проблем?
— Без всяких, — чуть улыбнулась она. — У меня с прошлой драки столько неизрасходованной злобы осталось, что этих я расплющу об стенку, если сунутся.
— Не надо, — забеспокоился я. — Здесь незаконно применять магию к людям, если они тебя магией не атакуют и не угрожают жизни. Если только по минимуму.
— Можно и по минимуму. Ты моих электрических ёжиков пока не видел. После них ещё неделю руки не шевелятся, а при попытке прикоснуться к чему-нибудь искра всё время проскакивает, — улыбнулась она. — Валер специально для наших девочек, что из учениц, заклинание придумал. Чтобы не приставали.
Ай да Валер, какой умный мужик был. А то другой научит только самым сильнейшим боевым заклинаниям вроде «невидимого молота» или «сожжения души», а потом ученицу из-за какого-нибудь кабацкого приставалы под суд — и в тюрьму. Плюс «Внутренний щит» на год, после которого про колдовство навсегда забыть можно. А этот придумал что-то адекватное.
— Но всё же лучше избегай применять, ладно? — попросил я её. — Незачем афишировать, что ты колдунья. Ты у нас вроде тяжёлого оружия: если никто не будет знать, что ты можешь — у нас всегда будет преимущество.
— Понимаю, — кивнула она.
Ну и умница, раз понимает. А вообще будем надеяться, что до скандала не дойдёт. Всё же жандармов полно, и войска в деревне. Нормальные люди поостереглись бы буянить. Осталось выяснить, насколько эти нормальные, потому что навелись на женщин они конкретно, и моё присутствие не поколебало их решимости ни на минуту. Пели они даже громче, смотрели, не отрываясь, а после «Шумел камыш» затянули «Окрасился месяц багрянцем», что тоже укладывалось в традиционный репертуар для таких случаев. Гармонисту налили, дали золотой, так что он тянул свою гармонь от плеча до колена и обратно, старясь, как мог. Изделие армирских[77] мастеров стонало, завывало и рвало душу.
— Ну надо же, как стараются! — повернулась к нам Лари. — Маша, ты им точно нравишься.
— А ты? — огрызнулась Маша.
— А я нравлюсь тебе. Я знаю, — ответила демонесса таким томным голосом, что Маша расплескала свой морс — правда, с примесью водки.
С этими словами демонесса закинула одну великолепную ногу в длинном сапоге на другую таким движением, что певцы на мгновение сбились. А затем ослепительно улыбнулась, прикрыв, правда, клыки. А я понял, что теперь проблем точно не избежать. «Певцы» продолжали петь, но от стойки оторвался высокий, худой, плечистый человек с тёмной щетиной и наголо бритой головой, на которой выделялись чёрные, глубоко посаженные глаза. Он словно из пещеры смотрел на мир из-под низко нависавших бровей. На боку у него болталась кобура с каким-то монстром заказного пятидесятого калибра, с другой стороны — огромный тесак в ножнах, с потёртой обшитой кожей рукояткой.
Свой пыльник он вместе с остальными сбросил на стол и остался в потёртой куртке из тёмно-зелёной чешуйчатой кожи болотного тритона, серых брюках галифе с кожаными вставками для езды верхом и высоких, до самых колен, шнурованных крепких ботинках. Глаза у него были мутные и красные от усталости и выпитого, но стоял на ногах он крепко и двигался легко. Когда он подошёл и встал перед демонессой, с любопытством глядящей на него снизу вверх, «певцы»