В чем причина самоубийства совсем молодой девушки? Чья безжалостная рука перечеркнула жизнь одного из главных свидетелей запутанного дела? Ответ на эти вопросы ищет хорошо знакомая читателю старший лейтенант Евгения Грошева.
Авторы: Михеев Михаил, Кроних Григорий Андреевич
решив, что «танец на столе» — не бог весть что, начал не с него, а с лихой зажигательной «цыганочки». Он долго возился со мной и я с удовольствием плясала «цыганочку», чувствуя, что она у меня получается. Потом, по сюжету пьесы, мне таки приходилось в купальном костюме забираться на стол и отбивать там чечетку среди бутылок и стаканов, но «гвоздем» моего номера наш режиссер считал-таки «цыганочку».
Вот на нее я и рассчитывала сейчас.
На мне была короткая кофточка с длинными широкими рукавами с напуском, широкая юбка — наряд мой как нельзя более подходил к «цыганочке», хотя, направляясь сюда, я о ней и не думала. Вика начал медленный «выход», я, постукивая в бубен, прошлась по кругу. Я четыре года не танцевала «цыганочку», мне нужно было войти в ее ритм. Но сомнений у меня не было — танцы, как езда на велосипеде, если научишься, так на всю жизнь.
Вика играл задорно, с настроением, и танец у меня «пошел». Я не глядела на зрителей, скользила взглядом поверх их голов, не улыбалась, не старалась, чтобы мое лицо выражало что-то дополнительное, просто танцевала «цыганочку» и хотела, чтобы получилось хорошо.
Потом я бросила бубен Полю, а Вика точно уловил конец и прижал струны ладонью. Я опустила руки и вернулась к столу.
Конечно, мне хлопали. Вика подвинул мне стул.
— Ну и ну! — только и сказал он. — Вы, случаем, не из ансамбля Моисеева?
Не аплодировала мне одна Лариса. Вадим смотрел на меня, а она смотрела на Вадима, и в ее глазах была горечь и тревога. Мне не довелось испытать, что такое ревность так, как о ней писал Куприн в «Суламифи», но я запомнила: «…сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность, стрелы ее, стрелы огненные…» Я верила мудрому библейскому царю и еще раз пожалела Ларису, — чем бы ни закончился мой поиск, не будет у нее радости с Вадимом…
Опустив глаза, она царапала вилкой по скатерти, потом резко встала, включила магнитофон.
— Если сольные партии закончились… — сказала она. Я заметила, что Тобольский собирается ко мне подойти, и поспешно протянула руку Вике… и тут звякнул дверной звонок.
Лариса вышла в переднюю. Я бы тоже с удовольствием посмотрела, кто там еще пришел, но бросить Вику среди танца было нельзя, я только постаралась развернуться лицом к двери. Лариса тут же вернулась, кивнула Вадиму, захватила с туалетного столика сумочку, и они вышли в переднюю вдвоем, прикрыв за собой дверь.
Танцуя с Викой, я поглядывала поверх его плеча и заметила, как дверь чуть приоткрылась, мелькнуло чье-то лицо, чьи-то глаза — мне показалось, что разглядывают именно меня.
Потом опять хлопнула входная дверь, Вадим с Ларисой вернулись, она бросила сумочку на столик.
— Послушай! — сказала я Вике. — Хватит двигаться, пойдем покурим.
— Ты же не куришь?
— Иногда курю. Под хорошую выпивку.
Поль тоже вышел вместе с нами, Геночка не курил, но отправился, для компании, за Полем. В передней я взяла у Вики сигарету и, прежде чем он зажег спичку, подошла к дверям, к своему пальто.
И, вдохнув, почувствовала чуть слышный запах бензина…
После вечера у Ларисы прошло четыре дня.
И вот мы сидим с Максимом в его «Запорожце» и ждем.
Ожидание — всегда нетерпеливо. А так как оно чаще всего связано со временем, то обычно проявляется нетерпение у всех одинаково — ожидающий то и дело поглядывает на часы. Что сейчас и делали мы с Максимом — он глядел на свои, а я на свои, хотя могли бы и не глядеть — перед нами, на приборном щитке, были вмонтированы электрические часы, только на них не было стрелок, а были цифры и пульсирующая голубая точечка, которая как-то плохо увязывалась со временем.
Пятнадцать минут пятого — занятия в лабораторном корпусе водного института заканчивались в четыре.
Вначале мы разговаривали о чем-то, потом замолчали, как будто слова могли ослабить наше внимание. Падал легкий снежок, ветра не было, пушистые снежинки мягко опускались на ветровое стекло, таяли, по стеклу бежали извилистые дорожки, и хотя они были прозрачными, но смотреть мешали, и Максим то и дело включал «дворники», которые прочищали два полукруга.
В квартале от нас, в глубине улицы, был виден подъезд лабораторного корпуса. Люди появлялись в дверях, расходились и налево, и направо, и прямо на улицу. Снег налипал на подошвы, на асфальте оставались черные следы, которые опять заносило снегом.
Вадима Тобольского не было.
Мы ждали его и вчера, но так и не дождались. Или он вышел через другие двери, на задах лабораторного корпуса, и пошел в сторону проспекта, хотя это было ему не по пути. А может, мы просто проглядели его среди других сотрудников института и студентов. Собственно, глядела
