Поиск в темноте

Я прикоснулась щекой к лицу Максима и выбралась из машины.
Неспокойно было у меня на душе.
Петр Иваныч, взглянув на меня, ничего не сказал и, конечно, не спросил, а направился на кухню, заваривать кофе «по-бразильски». Догадаться о моем настроении труда не составляло, вечер прошел у нас преимущественно в молчании, но развлекать меня в такие минуты Петр Иваныч никогда не пробовал, считая, что любое утешительное похлопывание по плечу и разные там отвлекающие разговоры унижают обоих.
Я подвела невеселый итог моей хлопотливой деятельности.
Круг моих знакомых расширялся, раздваивался, следовательно, предстояли новые знакомства, новые версии. Я уже со многими встречалась, много разговаривала и до сих пор не слышала не только упоминания, но даже намека на имя Зои Конюховой; или она так мало оставила воспоминаний по себе, или, наоборот, имя ее опасались произносить из страха ответственности за пусть косвенное, но соучастие в преступлении.
Но больше всего я опасалась, что вообще могу не услышать имя Зои Конюховой на пути моего расследования. Что поиск мой так и закончится ничем…
Утром я позвонила в регистратуру поликлиники, нужно было узнать, чем объяснить появление Шараповой в районе дома Тобольского в ее рабочие часы. Мне ответили, что из-за неисправности электропроводки несколько кабинетов остались без тока и стоматолог Шарапова ушла домой, не закончив приема больных…

Наличие промтоварного магазина неподалеку от дома Тобольского намного облегчало мою задачу — появилось удобное место, из которого можно наблюдать и за посетителями домика в тупичке, и оправдывало мое появление в этих местах. Магазин к нашему складу отношения, правда, не имел — снабжался из другой организации, — но кто из моих новых знакомых мог об этом знать?
До магазина я добиралась обычно на такси. Причем просила шофера проехать не главной улицей, где и стоял магазин, а по смежной улочке, — там находился еще газетный киоск, куда я заглядывала попутно, а затем, минуя киоск, проезжала по переулку, мимо тупичка с домиком Тобольского, и уже потом заворачивала за угол к промтоварному магазину.
Так я сделала две пустые поездки, на третий раз мне повезло — я увидела «газик», стоявший на этот раз возле самого крыльца дома в тупичке.
Такси я отпустила возле промтоварного магазина, незаметно оглядела улицу, зашла в магазин. Поинтересовалась дверными замками на витрине и наборами напильников, выбралась на улицу, еще раз огляделась, как партизанка, только что наклеившая на стену антифашистскую листовку, и направилась в знакомый тупичок.
Еще издали убедилась, что «газик» пуст. На кухне у Тобольского горел свет, шторы на окнах были задернуты, следовательно, из дома меня заметить не могли.
Я обошла вокруг «газика».
Конечно, это был уже старый, много послуживший ветеран, ободранный и неухоженный, — по внешнему виду машины я составила негативное мнение о ее хозяине. На крыльях были вмятины, которые мало-мальски радеющий за свой автомобиль водитель мог бы без труда выправить несколькими ударами молотка. Осторожно нажала на ручку, дверка открылась, я увидела затертые ободранные сиденья. На ветровом стекле полоской изоленты была приклеена картинка — цветная литография, вырезанная из какого-то зарубежного журнала, — розовенькая девушка сидела за рулем громадного, как танк, роскошного лимузина, открыв дверку, она улыбалась зрителю фотогенично и профессионально. Фотограф был специалист, понимал особенности «жанра». Не думаю, чтобы у водителя «газика» хватило вкуса выбрать эту картинку из числа многих подобных, рассыпанных по страницам рекламных буклетов, — голая девчонка и ладно!
Я пару раз взглянула на номер машины, зная, что уже завтра буду знать о шофере все, что сумеет узнать для меня служба Бориса Борисовича; но сегодня, сейчас мне хотелось взглянуть на самого водителя, составить собственное мнение, попутно взглянуть на вешалку на его дубленке, хотя гардеробщик из «Капелек» говорил вроде про поролоновую куртку, но он мог и запамятовать, вот только вешалку на болтиках он сам придумать не мог.
Я поднялась на крыльцо, прошла темные сени, где сбоку горкой были сложены распиленные на дрова доски. Нащупала дверную ручку, постаралась придать лицу спокойное, непринужденное выражение. Толкнула дверь, спросила: «Можно?» — и, не дожидаясь ответа, вошла.
Они сидели на кухне вдвоем. Скатерть на столе была сдернута набок, стояла ополовиненная бутылка «Столичной», стаканы, хлеб на тарелке, ломтики нарезанного лимона. Торчало ребро крышки вскрытой консервной банки. Печь не топилась, и на кухне было прохладно.
— Женя?… — Тобольский поставил