Покер для даймонов.

черноту его кожи, там, где я помнила ее уцелевшей, не лежал – парил над моей кроватью, с которой был сорван балдахин. И лишь глаза… Бездонные черные глаза, правда, без так полюбившегося мне изумрудно-серебряного контура, но живые глаза Закираля пристально смотрели на меня.
– Ты… – Я все-таки решаюсь и пытаюсь шагнуть вперед, сквозь то безумие, которое я ради него сотворила, через все то, что он для меня сделал.
Но меня останавливает мама, которая стоит с другой стороны широкого ложа и, глядя на меня, качает головой:
– Нет.
И на мгновение склоняется к его лицу, а когда поднимается, его взгляда для меня больше нет – ресницы, лишенные искр, сливаются с темнотой, что пятном выделяется на фоне мерцающего тумана.
– Его беспокойство о тебе мешало ему регенерировать, пришлось привести в чувство и продемонстрировать тебя. – Мама уже стоит рядом и пытается отодвинуть меня обратно к двери: мол, желание пациента исполнено, теперь можешь и проваливать.
Интересно, если себя перевести в этот же разряд пациентов, мне позволят пристроиться где-нибудь рядом?
– Мама, можно я останусь здесь, в уголочке? – Эх… жаль, с ней такой номер не пройдет. Хоть глазки закатывай, хоть капризничай, хоть преданно смотри в глаза… Сказала: «Нет», – значит, так и будет.
Но, похоже, не в этот раз. Она, обхватив меня за плечи, отводит в сторону и тихо, чтобы не отвлекать пару целителей, которые практически непрерывно сканируют состояние Закираля, снисходит до того, чтобы мне хотя бы что-нибудь объяснить:
– Наташа, мне раньше не приходилось видеть, чтобы после такого выживали. Даже даймоны с их способностью восстанавливаться, которой могут позавидовать и оборотни. По-видимому, здесь дело в связи, что между вами установилась и которая давала ему силы жить. Но я не хочу рисковать, пусть и будучи уверенной, что все самое страшное позади. И поверь, у тебя еще будет возможность посидеть у его постели и подержать его за руку.
– Когда? – У меня не может быть такого голоса, больше похожего на скулеж. Но тем не менее это именно я задаю вопрос.
И в ее глазах – понимание. И, как ни странно, удовлетворение.
– Завтра. Я подержу его в коконе, пока он не регенерирует настолько, что сможет убрать мои блоки и снова начнет общаться с Хаосом. Вот тогда-то я и вернусь во дворец, оставив его на твое попечение. К тому времени никто, кроме тебя, делиться с ним своей силой не сможет. А теперь – иди. И постарайся уснуть – с этим я тебе, к сожалению, помочь не могу.
И меня нежно, но без всякой жалости выталкивают за дверь, за которой я опускаюсь на пол, прижав ноги к груди, и замираю не в силах двинуться дальше, не имея возможности вернуться назад и даже не замечая, как все застилает поток слез, который никак не хочет прекращаться.
А в голове не мысли – сплошные вопросы. И один самый главный: «Почему?» Почему это случилось со мной? Почему просьба отца, обещающая быть очередным приятным приключением, о котором я могла с юмором вспоминать, вернувшись домой, неожиданно изменила мою жизнь, сделав ее из простой и понятной, сложной и непредсказуемой? Почему, прекрасно разбираясь в людях (по крайней мере, именно так я и считала до последнего времени), я вдруг начала сомневаться в том, что знаю самых близких из них?
Почему? И зачем?
Зачем мне этот мир? Зачем мне эти существа, большая часть из которых играла со мной… Как, впрочем, и я с ними? И зачем мне эти игры теперь, когда я собственными глазами видела, к чему они могут привести? И игры ли это вообще? Или в них есть смысл, который мне пока не дано постичь?
Потому что из всего, что я сделала на Лилее за последний месяц, лишь одно для меня оказалось имеющим ценность. И мне остается лишь радоваться тому, что эта ценность стала таковой и для тех, кого я люблю.
И почему эти вопросы раньше не были так важны для меня?
Или… в той жизни мне все давалось слишком легко, чтобы я начала задумываться? Или мне даже в голову не приходило, что я могу кого-то потерять, а когда это едва не случилось, я вынуждена была понять, что не все в этой жизни происходит так, как мне этого хочется? Или… пришло время повзрослеть, а я не очень-то и хотела это делать, и тогда жизнь преподнесла мне пусть и жестокий, но оказавшийся столь нужным урок?
И ни одного ответа. Лишь бьется в виске напряженным пульсом: он должен жить. Он обязан выжить, потому что я знаю, насколько трудно мне будет жить без него.
– Выпей. – Рядом со мной опускается Карим и протягивает бокал почти до краев наполненный багровой жидкостью.
А я ведь даже не заметила, не почувствовала, как он подошел.
– Ты же знаешь, я и в трезвом состоянии не умею себя вести прилично, а уж после такого… – Моя попытка остановить водопад из моих