Полицейский из библиотеки

он должен был жить под гнетом такого страха, который Сэму невозможно было даже вообразить. Неудивительно, что он пристрастился к бутылке, чтобы не давать выход самому страшному.
«Двое все-таки умерли — Патси Харриган и Том Гибсон. Смертью третьего я должен был бы расплатиться за то, что буду допущен в тот цирк, в котором Аделия Лортц была инспектором манежа. Ей нужен был третий, потому что эта третья направила свет прожектора на Аделию как раз тогда, когда та больше всего хотела действовать в темноте. Эта третья и должна была стать моей, так как ей больше не разрешалось посещать библиотеку, и Аделия сомневалась, что сможет оказаться поблизости от нее. Тем третьим „Плохим беби“ была Тэнси Пауэр, дочь помощника шерифа».
— Ты говоришь не о Тэнси Райэн! — спросила Нэйоми, и в ее голосе почти слышалась мольба.
— Да, о ней. Тэнси Райэн из почты. Та Тэнси Райэн, которая приходит на наши встречи. Тэнси Райэн, которая раньше была Тэнси Пауэр. Очень многие из тех, что в детстве посещали «Час сказки», сейчас так или иначе связаны с АА.
Сара — думай об этом что хочешь. Летом 1960 года я был близок к убийству Тэнси Пауэр… и это не самое ужасное. Но пусть лучше б уж было.

Нейоми, извинившись, вышла. Прошло несколько долгих минут, когда Сэм поднялся, чтобы пойти за ней.
— Пусть побудет одна, — сказал Дейв. — Она чудесная женщина, Сэм, но ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя. И тебе бы нужно было, если бы ты неожиданно узнал, что один из членов определяющей для твоей жизни организации однажды был близок к убийству твоего лучшего друга. Пусть она побудет там. Она вернется — Сара сильная.
Через несколько минут она действительно вернулась. Она умылась волосы у висков еще не высохли — и несла поднос с тремя стаканами чая со льдом.
— Что ж, дорогая, наконец-то переходим к более существенным вещам? сказал Дейв.
Нэйоми изо всех сил попыталась ответить улыбкой на улыбку. — «Это точно, я просто больше не могла терпеть».
Сэм счел то, что она сделала, не просто хорошим, но благородным поступком. И все равно, лед говорил со стеклом стаканов взволнованным языком коротких, отрывистых фраз. Сэм снлва встал и взял поднос из ее дрожащих рук. Она посмотрела на него с благодарностью.
— Ну, а теперь, — сказала она, усаживаясь, — заканчивай, Дэйв. Расскажи все до конца.

«Очень многое из того, что осталось рассказать, говорила мне она сама, — продолжал Дейв, — потому что к тому времени у меня не было возможности видеть своими глазами то, что происходило. Где-то в конце 1959 года Аделия сказала, что мне больше нельзя ходить в Публичную библиотеку. Она сказала, что если увидит меня там, то выставит оттуда, а если я буду торчать поблизости, натравит на меня полицейских. Она сказала, что я становлюсь слишком жалким и потрепанным на вид, и люди начнут болтать, если увидят, что я захаживаю туда».
«Болтать о тебе и обо мне?» — спросил я. — «Аделия, кто поверит в это?»
«Никто», — сказала она. «Меня беспокоят не разговоры обо мне и о тебе, идиот».
«А что же тогда, что?»
«Разговоры о тебе и детях», — сказала она. Тогда я, наверное, впервые понял, как низко я пал. Ты видела, в какой яме я был все те годы с тех пор, как мы с тобой стали ходить на встречи АА, Сара, но ты никогда не видела меня падшим настолько низко. И я рад этому.
Тогда остался только ее дом. Это было единственное место, в котором мне было разрешено видеться с ней, а единственное время — после наступления темноты. Она велела мне добираться к ней если по дороге, то не ближе, чем до Ордей фарм. Оттуда мне надо было идти напрямик через поле. Она говорила, что узнает, если я буду пытаться обманывать ее в этом, и я верил ей — когда эти ее серебристые глаза становились красными, Аделия видела все. Я, как правило, появлялся между одиннадцатью и часом дня — это зависело от того, сколько у меня было выпить, я обычно промерзал до костей. Не могу многое рассказать о тех месяцах, но могу сказать, что в 1959 и 1960 в штате Айова была чертовски холодная зима. Было много ночей, когда, я полагаю, и трезвый человек замерз бы там, в этих кукурузных полях.
Такой проблемы не было в ту ночь, о которой я хочу рассказать дальше, хотя к тому времени уже наступил июль 1960 года и стояла адская жара. Помню, как выглядела в ту ночь луна, огромная и красная, она повисла над полями. Казалось, что все собаки округа Хоумстед кидались на луну.
Идти в дом к Аделии в ту ночь было все равно, что залезть под юбку к бешеной вьюге. Ту неделю — да, пожалуй, целый месяц — она была вялой и сонливой, но только не в ту ночь. В ту ночь сна у нее не было ни в одном глазу, и она кипела от ярости. В таком виде я ее не видел с вечера того дня, когда мистер