Она — скромная питерская учительница с непривычным нашему слуху именем Самсут. В ней причудливым образом смешались армянская, русская и украинская кровь, но она до сих пор даже и не помышляла о поисках своих корней. Однако звонок таинственного незнакомца, первоначально принятый за розыгрыш, круто меняет всю ее жизнь. В поисках мифического наследства Самсут отправляется в дорогу. Перед ней, словно в калейдоскопе, мелькают страны, люди и города. Ее окружают чужие обычаи, традиции и легенды, а по пятам неотступно следуют коварные враги и неведомые друзья. Ключ к разгадке тайны у нее в руках, но Самсут пока не догадывается об этом.
Авторы: Константинов Андрей Дмитриевич
что ты настоящая. Настоящая с ног до головы. Только, как все мы, с одним недостатком… — Старик говорил тихо и важно, и от его слов и голоса Самсут словно снова впадала в сладкий сон. — Ах, этот роковой недостаток: робость. Мы сами себя не знаем и словно боимся узнать. А ведь мы, джан, один из древнейших культурных народов на земле. У нас великая религия, а когда-то было и великое царство. О, великий город Ани с тысячью церквей! Монархи, в чьих жилах кипела армянская кровь, царствовали в Византии. И когда Европа еще спала в пеленах варварства, у нас уже была великая литература… Не надо стесняться себя, Самсут-джан, — надо быть собой, только собой. Ничего не бойся, ступай, тебя отведут в дом, где тебя ждет покой. А завтра… Завтра мы поговорим с тобой обо всем.
В отведенной специально для нее просторной комнате было темно. Не включая света, Самсут на ощупь подошла к огромному окну. Очень скоро ее глаза привыкли к темноте, и тогда она обнаружила, что черный бархат властвует только вокруг виллы, а сзади, на юге, мерцает зарево большого города. Она повернулась туда — и снова застыла почти в священном восторге: высоко над городом золотом вспыхивали на холме мраморные колонны легендарного Акрополя, освещенные лучами прожекторов. Они выглядели словно некий фантастический ковчег, плывущий неизвестно куда, а рядом висел огромный и желтый шар луны. Неужели этот же шар, быть может, видит сейчас и Ваня?..
Тоска по сыну на мгновение сжала сердце Самсут, но в этой тоске не было ни горечи, ни чувства вины — уж если ей выпали в жизни такие приключения, то у него их будет гораздо больше, иначе какой же смысл в торжестве всей этой цивилизации?..
Только сейчас, впервые за все время пребывания в Греции посмотрев на часы, Самсут с удивлением обнаружила, что еще только около десяти вечера. «Наверное, все-таки надо было спуститься, поблагодарить хозяев и обсудить наконец то, что привело ее сюда, в такую даль от России», — запоздало спохватилась она. Самсут скоренько умылась, оделась поскромнее и спустилась вниз, совершенно не представляя, куда пойдет и как будет называть своих гостеприимных хозяев.
Словно первобытный человек, она направилась прямо на свет и действительно вскоре оказалась в комнате, представлявшей собой не то современную гостиную, не то какую-то таверну, с очагом, с тележными колесами, развешанными по стенам, с букетами засушенных цветов в вазах и плетенными вручную половиками на полу. На широком и низком диване, застланном полосатой тканью, полулежала все в том же черном платье Сато, на полу прямо у ее ног примостилась нахохленной птицей Нуник-ханум, а посередине восседал на табурете прямой как струна сам хозяин, который курил неизменную сигару.
Самсут вышла на свет, словно на сцену, и на нее сразу уставились три пары пронзительно-черных глаз.
— Good evening! — осторожно произнесла она по-английски, но ответом ей было глухое молчание. Самсут покраснела, растерялась и повторила уже по-русски: — Добрый вечер.
Но ответа опять не услышала и так и осталась стоять, боясь пройти дальше. Она вспомнила, как Савва учил ее: «У нас принято при встрече говорить друг другу „хэйрэте“, что значит „радуйтесь!“. А на вопрос: „как дела?“ непременно отвечают „миа хара“ — „замечательно“, что буквально переводится как „одна радость“». Однако сейчас произнести все эти слова по-гречески казалось ей каким-то кощунством, и потому она только растерянно молчала.
Наконец, старуха-галка, как растревоженная птица, замахала черными рукавами-крыльями, закивала носатой головой и что-то долго гортанно и возмущенно говорила куда-то в пространство. Сато и Самвел слушали, не пошевелившись, и так же пришлось стоять и Самсут. Старуха была явно недовольна, и ее недовольство разделяли остальные. Потом опять стало тихо, и эта тишина оказалась еще хуже, чем неожиданное возмущение Нуник-ханум.
Однако, вероятно, вид у Самсут был настолько жалким, что Самвел, наконец, сжалился над ней.
— Нуник обижена тем, что ты, армянка, не знаешь даже самых простых слов, с которыми надо войти в дом. Саму Нуник вывезли из Антиохии в пятнадцатом году. Она тогда была всего лишь годовалой малышкой — но она свято чтит заветы и язык предков. А ты?!
И в этих простых справедливых словах было столько веса и какой-то древней исконной истины, что Самсут стало ужасно стыдно за свое полное невежество. Ей вдруг захотелось упасть на колени перед этими стариками и попросить у них прощения. И не только за то, что не знаешь языка, который давно уже следовало бы знать, но хотя бы просто за то, что они есть, и что они
