Она — скромная питерская учительница с непривычным нашему слуху именем Самсут. В ней причудливым образом смешались армянская, русская и украинская кровь, но она до сих пор даже и не помышляла о поисках своих корней. Однако звонок таинственного незнакомца, первоначально принятый за розыгрыш, круто меняет всю ее жизнь. В поисках мифического наследства Самсут отправляется в дорогу. Перед ней, словно в калейдоскопе, мелькают страны, люди и города. Ее окружают чужие обычаи, традиции и легенды, а по пятам неотступно следуют коварные враги и неведомые друзья. Ключ к разгадке тайны у нее в руках, но Самсут пока не догадывается об этом.
Авторы: Константинов Андрей Дмитриевич
— Неужели русские и были наши враги? — прервал Сережа рассказ деда.
— Нет, враги были турки и курды, а русские были друзья, они пришли защищать нас. Но один молодой русский офицер стал заглядываться на невесту Геворка, а она — на него…
— Ага, понимаю, — закивал начитанный Сережа. — Это называется измена.
Дед только хмыкнул и продолжил рассказ:
— …Через несколько дней русские ушли гнать врага дальше, а дружина, в которой воевал Дживан, вернулась в город. А вскоре пришли вести о том, что враги обошли русское войско и скоро нападут на наш город. Тогда собрались самые мудрые люди города и решили, что мужчины останутся обороняться, а женщины, старики и дети покинут город и пойдут на север, в Россию…
Здесь усталость дня нынешнего, в первую очередь психологическая, все ж таки решила заявить о себе и, не спрашивая на то габузовского дозволения, легким пинком толкнула его в объятия Морфея. Вернее, в тепло рук какой-нибудь Морфины или Марфуши. Ибо Габузов был человеком старой формации, и ко всем этим содомитским штучкам относился с плохо скрываемой брезгливостью…
Ларнака, Кипр, 15 июня, ночь
…Вокруг царил колючий, коварный хаос, ее окружала хитрая чаща горных склонов, и с каждой секундой она делалась все выше и гуще. Деревья разрастались, ветки хлестали ее по лицу, ползучие растения обвивали ноги, и вдруг где-то наверху вспыхнул огонь, пробивая сияющую брешь в кромешной тьме. На Самсут торжественно падали длинные тени, а огонь все разгорался, обозначая черный гребень горы в нежно-розовом зареве. Огонь шел вниз, пламенные шеренги неумолимо двигались вперед, все вокруг трещало и гудело, но Самсут почему-то не было страшно. Наоборот, удивительное чувство общности и слиянности охватывало ее все сильнее, и скоро она сама превратилась в один из жарких языков пламени, дрожащим раскаленным воздухом поднимавшийся туда, к высокой горе…
Разбудил Самсут непривычный оклик, на который она долго никак не могла отреагировать: «Миссис Гхоловина, миссис Гхоловина!» Наконец она потянулась, чувствуя, что после этого странного сна во всем ее теле преобладает не усталость, а бодрость.
— Вас ждет следователь, пройдемте.
Самсут скосила взгляд на часы — начало четвертого. «Ночные допросы запрещены законом», — вспомнилась ей вдруг фраза из какого-то старого советского детектива. А впрочем, сейчас ей было все равно…
И вот Самсут снова оказалась перед желтой белкой-летягой, парящей над скрещенными зелеными веточками. Но теперь вместо полицейского за столом сидела невысокая молодая девушка в изящной серой форменной курточке.
— Здравствуйте, я следователь Овсанна Симеоне, садитесь, пожалуйста, — сказала она спокойным ровным голосом на чистом английском, с любопытством разглядывая вошедшую Самсут. И той вдруг показалось, что перед ней сидит не кипрский следователь, а она сама, какой могла бы быть, если бы… если бы… — Имя, фамилия? — все с тем же любопытством спросила девушка, отводя с лица непокорные, иссиня-черные волосы.
— Самсут Матосовна Головина.
— Может быть, Головин? — неожиданно посмотрев прямо в глаза Самсут, спросила следователь.
— Нет, Головина. У меня только имя и отчество армянские, а фамилия русская, — вдруг сообразила Самсут и снова, уже как в зеркало, посмотрела на жгучее лицо девушки. — У меня бабушка была чистая армянка, Маро Тер-Петросян, — сама еще не совсем понимая, зачем это говорит, добавила она.
Однако, вопреки ее ожиданиям, тон следователя сделался гораздо суше, и Самсут стало даже обидно за так не к месту потревоженную память ее любимой бабушки.
Выполнив формальную часть допроса, девушка почему-то отложила ручку и откинулась на стуле с таким видом, будто ждала, что теперь Самсут сама начнет рассказывать о случившемся.
«Но что я расскажу ей, кроме того, что написано? Как, вообще, можно объяснить этой элегантной западной девушке то, что она, тридцатидвухлетняя женщина, школьный
