Помни имя свое

автомата, и он забился в руках как живой. Не отпускал, пока в магазине ничего не осталось. Потом, повернувшись, сгорбившись, пошел на свет пламени — где горели дома и где погибли русские люди, оставляя за собой труп одного британца и одного предателя…

Бог на стороне не больших батальонов

А на стороне лучших стрелков

Махачкала…
Он служил в этом городе уже несколько лет — и чувствовал себя так, как будто он находится вообще в другой стране — даже, несмотря на то, что здесь говорили по-русски. Он знал этот город, никто не воспринимал его здесь как русского — загоревший, обросший бородой, знающий аварский… и несмотря ни на что он не хотел покидать этот город. В отличие от Екатеринбурга, где он родился и вырос — здесь было все настоящее, земное, звериное какое-то. В Ё-бурге тоже настоящего хватало, кость в кость дрались, иногда до первого трупа — но тут — настоящим было все…
Город, который с советских времен вырос в два с половиной раза. Если раньше — это был обычный советский город с обычными советскими заводами — то сейчас он не был похож ни на какой другой. Покупая здесь квартиру — люди обустраивали ее, как хотели, кто-то сносил стены, кто-то выводил наружу дымоход, кто-то захватывал часть крыши, кто-то делал пристройку, опирая ее на землю. Кварталы Махачкалы не были похожи ни на один другой город России — полно пристроев, самостроев, каких-то переходов — настоящий лабиринт, как на Востоке. Подпольные ваххабитские мечети, где и молились и укрывались от облав, во дворах — мангалы для жарки шашлыка на месте бывших детских песочниц, кровь на земле и кости, растаскиваемые собаками — животных для шашлыка резали тут же, в присутствии друзей и детей. Дети с самого раннего детства смотрели на смерть животных и усваивали, что если тебе хочется есть, то нужно зарезать. Потом — они взрослели, приобретали мобильный телефон с картой памяти — и переписывали друг другу записи с казнями русистов, нападениями на колонны и приговорами исламской Шуры. Потом — они вырастали и начинали резать сами. И умирали — чаще всего не дожив до тридцати, сраженные выстрелами снайперов, сожженные адским пламенем Шмелей, не успевшие даже понять, что происходит. Но на смену им — шли другие. Их — было много.
Простой и жестокий мир. Для своих — простой, понятный и свой. Для чужих — смертельно опасный.
Среди своих он получил кличку «Джин» — за свое умение появляться как из воздуха и бесследно исчезать, когда это нужно. Екатеринбургский хулиган из небогатой семьи, он стал одним из лучших офицеров России, столько, сколько он лично сделал для России, для интересов России — сделали пара сотен человек из ныне живущих, не больше. Служа в Чечне, он выучил чеченский, служа в Дагестане — аварский и сейчас учил рутульский. Он не был разведчиком — но на каждом месте службы искал подходы к местному населению, вел богословские споры с муллами — потому что и шариат хорошо знал. Один из мулл дал ему кличку «Урус-Иблис», русский дьявол.
Он не ненавидел дагестанцев. Чеченцев ненавидел, а дагестанцев — нет. Скорее — он любил этот в чем-то очень простой и наивный этнос, состоящий из множества народов. Чеченцы — ненавидели русских по определению, они внушали ненависть к русским своим детям с рождения — и их надо было ненавидеть, как ненавидят фашистов. Дагестанцы не были такими. Если чеченцы привыкли жить монолитным, сплоченным обществом, то Дагестан был мини — Советским союзом, больше тридцати народностей, часто говорящих на разных языках. Иногда — жители одного села не понимали, о чем говорят в соседнем селе — совсем не понимали. Поэтому — в Дагестане не могло быть ни ненависти к русским, ни оголтелого национализма, как в Чечне. Многие в горах — чеченцев просто ненавидели, зная их как разбойников, грабителей и угонщиков скота.
Как Дагестан стал тем, чем он стал. Он знал это. В Кремле не знали, а он, простой русский офицер в чине подполковника — знал. Все дело было в несправедливости. В Дагестане, как и везде на Кавказе — чувство справедливости было очень острым, все понимали, что это такое, и если по отношению к чужим можно было поступить несправедливо, то по отношению к своим — никогда. Когда развалился СССР — стало мало работы, особенно плохо было в сельском хозяйстве. Сельское население потянулось в город, Махачкала за несколько лет увеличила население в полтора раза. Работы не было и тут. В Дагестане — была очень сложная система власти, система сдержек и противовесов: фактически это было миниатюрное многонациональное государство. За каждым народом — был закреплен какой-то государственный пост, и тот, кто его занимал — обязан был помогать своему народу,