Помойник

ели, способные украсить собой новогодние праздники в любой городской квартире. Но праздники эти миновали, и пока они могли не бояться быть срубленными на радость детишкам под самый корешок.
По всему чувствовалось, что места это были грибные. Так и хотелось придти сюда летом или осенью с лукошком за белыми, подосиновиками и подберезовиками. Впрочем, есть грибы, собранные здесь, я бы ни за что не отважился. Подлесок был загрязнен и загажен сверх всякой меры. Повсюду виделись ничем не прикрытые следы человеческой жизнедеятельности.
В глубине подлеска, где деревья росли гуще, располагались разрозненные шалаши бомжей. Они были грубо сколочены из досок, листов фанеры и другого, порой самого немыслимого материала. Из крыш шалашей под различными углами торчали закопченные трубы печей-буржуек. Постройкой собственного жилища занимались явно не специалисты, и относились они к этому делу более чем прохладно и наплевательски.
Кастру я увидел возле шестого или седьмого такого жилища.
Она сидела на древнем продавленном канапе, под деревом, с живописно развешенным на его сучьях постиранным нижним женским бельем. Оно красиво развевалось и колыхалось на ветру. Точь-в-точь как флажки расцвечивания на мачте боевого корабля во время военно-морского парада.
Строение, принадлежавшее Кастре, было, пожалуй, наиболее прочным и приличным из всех тех, что встретились мне до сих пор в подлеске. Оно имело местами бревенчатые стены, накладную дверь, обитую худым дерматином, маленькое застекленное оконце и крышу из рифленого железа. Поэтому заслуживало гордого названия хибары.
Правда, я не сразу узнал бойкую подругу Крохли в этом сгорбленном бесполом существе в расстегнутом пальто крысиных тонов. Лишь после того, как она подняла свое зареванное лицо и посмотрела на меня мутноватыми глазами.
Выглядела Кастра хуже некуда. Оказывается, что в прошлое наше свидание она была просто эталоном женской красоты, разумеется, по здешним меркам. Сейчас же из-под платка, съехавшего на сторону, выбивались сальные свалявшиеся пряди волос. Веки покраснели и вздулись. Воспаленные потрескавшиеся губы кривились в горестной улыбке. Из приплюснутого носа текло и капало, и она постоянно им шмыгала и утирала его рукавом пальто.
— Здравствуй, Кастра! В общем, прими мои соболезнования, — сказал я, останавливаясь в отдалении.
— Ты кто?
— Володя.
— Какой еще Володя?
— Бугримов.
— Какой еще Бугримов?
— Да Володя Бугримов. Я — племянник вашего бывшего Головы, — напомнил я.
— Вовка, ты, что ль? Как же, я не забыла. Чего притащился? Опять гуляешь? — не без укора спросила она.
Вместо ответа я подошел к Кастре и протянул ей целлофановый пакет с двумя бутылками водки и куском сырокопченой колбасы, купленными в магазине. Затем, отступив назад, осторожно примостился на стволе поваленной березы. Ствол покоился на двух деревянных подставках и служил чем-то вроде скамьи.
— Спасибочки, я тронута, — равнодушно произнесла бомжиха и вновь опустила голову.
У ног Кастры на влажной земле, опутанной прелой прошлогодней травой, лежал труп человека. Труп был завернут в упаковку из-под крупногабаритной бытовой техники и туго перетянут бельевыми веревками, представляя собой большой нелепый кулек.
— Прими еще раз мои соболезнования. Сейчас тебе тяжело, но нужно крепиться, — произнес я, что обычно произносят в таких случаях. — Люди рождаются, чтобы умереть.
Кастра промолчала, никак не прореагировав на мои слова.
— А что, гроба у вас не нашлось? — спросил я, выдержав паузу.
— Не нашлось. Конечно, это как-то не по-христиански без гроба. Я понимаю. Но откуда ему взяться? Гробы на свалку не выкидывают, — шумно вздохнула она и смахнула рукой набежавшую слезу. — Не выкидывают даже бракованные.
— Угу. Народ использует их по прямому назначению, — подтвердил я.
— Вот-вот. А сделать сам для себя гроб Крохля не догадался. Умишка не хватило. Даром только школу в тюрьме кончал.
— Мы не планируем собственную смерть. Мы считаем, что будем жить вечно.
— И то, правда. Не планируем, — хлюпнув носом, согласилась Кастра. — Ведь не мужик был — чистое золото! Каких поискать! Все изготовлял и мастерил собственными руками. Где-нибудь за бугром, в Голландии, ему бы цены не было. А у себя на родине оказался на свалке. Как последняя собака. Обидно.
— Еще бы.
— Видишь, Вовка, что за домину нам отгрохал?
Я послушно посмотрел на их убогую хибару, и кивнул.
Нельзя сказать, что я сильно сокрушался по поводу смерти Крохли. Но мне было его жалко. Однако странно устроен человек. При виде чужой смерти ему почему-то