Как может развиваться судьба попаданца в далёкое прошлое, когда еще не существует централизованного государства, и предупреждать просто некого. Причем у него не будет АК, машиностроительного и нефтехимического комплекса в кармане, нет магических способностей и многотонного грузовика с запасами и оборудованием, а есть знания его собственной прошлой жизни и истории.
Авторы: Скворцов Владимир Николаевич
– заточить непосредственного виновника всей кутерьмы, Красавчика, в яму на три месяца и сменить командование в лагере. Пусть-ка попрыгают и Полковник, и Доктор. Уж кто-кто, а Доктор о моих просьбах узнает сразу. У него свои связи наверху, он ведь у нас хранитель высшей тайны, тем и опасен. Подождем, что решат вожди. Не может быть такого, что отвергнут обе мои просьбы. Хоть одна, но сыграет. Плохо по-прежнему одно: скрыты причины бегства Котенка. Надо бы взять его живым. И допросить его первым – не дай Лох, откроются какие-нибудь упущения и в моей работе. Заговорит – может быть, у меня найдутся более веские доводы для Лохариата. А в случае чего, в случае если не о том заговорит – можно ведь и пристрелить его при попытке к очередному бегству.
Доктор всю ночь не спал. Сперва, до того как в штаб побежать, возился со мной – сюсюкал, тискал мне руки, приносил морс. Как-то чересчур уж ласково, чересчур назойливо. И все протирал очки – он это делает, когда сильно волнуется. Лепетал что-то про свою вину передо мной. Ну да, это ведь он отправил меня в караул, да еще таинственно так, шептал про замысел Котенка сигануть в «самоволку». «Ты его пропусти, – шептал. – Пусть паренек развеется, что-то он грустный в последнее время, ему полезно». Кто же знал, что Котенок такое учудит? Да сам я виноват, вышел из караулки, хотя там, в будке, все на автоматике. Жалко Доктора, он хороший, лучше бы так не убивался из-за меня. Мелочь же, царапина, обойдется.
Без Доктора скучно. Я поспал, полюбовался на себя, забинтованного, в зеркало, выдавил пару прыщей на подбородке. Маета с этими прыщами. Только один заживет, второй лезет. Ненавижу. Ничего нет более отвратительного, чем прыщи. Увижу новый – и настроение падает. День-деньской углы пинаю, ворчу, ною. Доктор мне специальную мазь заказал, привезли ее очередным рейсом катера – не помогает. «Ты меня из-за этой мерзости точно разлюбишь», – к Доктору пристаю. Он смеется.
Хорошо с ним. А было бы еще лучше, если бы не злость его и не ревность. Он, по-моему, весь белый свет невзлюбил. Люди у него как на подбор тупые, грубые, жадные. Не люди, а животные. А уж ревнует к каждому столбу. Иногда даже приятно, что все его задевает, каждый взгляд, на меня брошенный. Но вообще – утомляет это. Он же меня винит. Дескать, сам даю почву для таких взглядов, для заигрываний.
Пусть он спаситель мой, и не скучно с ним, что-то душновато мне в медсанчасти стало. Так, бывает, накатит волна, разом все осточертеет, и думаешь: да пусть я в казарме сдохну, Буйвол с Рябым меня затравят, чем в этой золоченой клетке ворковать, одни и те же желчные речи выслушивать. Но это так, в минуты слабости. Куда я от Доктора денусь. Больше-то я никому не нужен.
Утром, перед завтраком, прибежал взъерошенный, лица на нем нет. Сразу – к сейфу своему заветному, секретничает, ежеутренняя традиция. И кричит мне оттуда: «Котенок-то в лесу Капитана-1 прикончил. Из твоего автомата. Один выстрел, и никаких проблем». У меня аж захолонуло внутри. Как же это? Как же это возможно?
«А чего тут невозможного? – орет Доктор, шуруя в своем сейфе. – Наши его по всему острову гоняли. Ну, Капитан и схлопотал под шумок пулю в сердце».
Остров? Наш лагерь – на острове? А Котенок-то к матери наладился. Ну конечно, он поздно прочухал, что попал в западню. Десантники за ним в погоню побежали. И он выстрелил.
Остров! Почему же Доктор не сказал мне это раньше! Я бы объяснил Котенку, что шансов ноль.
Он специально утаил это от меня. Ему надо было подтолкнуть Котенка к бегству. К этой ошибке.
И ему надо было, чтобы я помог Котенку совершить ошибку.
Что же это такое. Почему он так со мной поступил?
Доктор и не заметил, что проговорился. Вышел из секретной комнатушки, очки протирает. «А Майор, гаденыш, отправил кляузу в Лохариат. Требует тебя в яму кинуть. На пару месяцев. Никаких проблем».
«И ты ему позволишь?»
«Против Лохариата не попрешь. Ну, не грусти, пушистик. Я тебе туда еду приносить буду. А ночью как-нибудь, может, и спущусь к тебе, а? Похулиганим».
Пошутил, называется. Шуточки у него. Да я там, в яме, струпьями покроюсь, коростами, вшами.
Это ужасно.
Доктор опять потащился по своим бесконечным делам. Теперь жди его только после обеда. Мысль о яме не давала мне покоя. Я очень ярко видел свое несчастное будущее. Выйду оттуда уродом, инвалидом. После месяца ямы в медсанчасти – отдельно от меня, в изоляторе – отлеживался Фашист, его наказали за порчу приборов в подводной капсуле. Фашист заболел чесоткой, все тело было в язвах, кровавых расчесах. Нет, я такого не переживу.
Ворочая в уме отчаянные мысли, я не сразу расслышал осторожный стук, кто-то скребся в окно. Лох милосердный!
