Бойся своих желаний, они могут сбыться. Мечта Аллы попасть в другой мир прямо в руки короля исполнилась. Кажется, счастье вот оно, хватай кольцо и беги в спальню. Но его величество уже занят. И герцог тоже. А тебя выдают замуж за… Ну, уж нет! Так мы не договаривались! Придется идти к счастью другим путем.
Авторы: Цветкова Алёна
к нам присоединилась. Идем мы втроем. И чувствуя я, что не только мне страшно, и у Салины, и у Рыски руки подрагивают. И так мне светло стало. Вот что значит настоящая дружба. Когда ты ради другого и в огонь готов шагнуть, и море переплыть, и даже медные трубы одолеть.
Пока дошли мы до правления, за нами уже все поселение собралось. Толпились в отдалении, шушукались, шептались… Вот такое будущее нас троих ждет, если ошиблась я. Если просчиталась.
— Салина, Рыска, если у меня не…
— У тебя все получится, — перебила меня Рыска, — мы в тебя верим Малла. Куда ты, туда и мы с Салиной. До конца. Как сестры.
— До конца, — подхватила подруга, — как сестры.
— До конца, как сестры, — тихо прошептала я…
И вдруг кольца у нас у всех слегка зеленым полыхнули. Вроде как Оракул принял нашу клятву… но как? Мы ж до загогулины этой не дотрагивались. Надо будет потом подружек расспросить. Они-то поняли, что к чему, переглянулись и заулыбались, будто бы случилось что-то хорошее. У них даже руки дрожать перестали. А я все еще тряслась, только сейчас Салина с Рыской меня за руки крепко держали. И знала я, что все преодолею, все смогу, потому что они всегда рядом со мной будут.
У правления нас уже господин Гририх ждал. С загогулиной в круге. И строители приезжие кучкой стояли, на работу не шли, тоже ждали чего. И купцы, которые торговать к нам приехали. Как-то забыла я, что Первый день сегодня. Ярмарка.
Отпустила я руки подруг моих и шагнула вперед. Взяла загогулину в руки, к бабам на площади замершим повернулась.
А над площадью солнце раннее светит. Оракул как раз в самой силе. Ни соврать, ни душой покривить не получится. Какая есть ты на самом деле, такая и перед всеми людьми и предстанешь. И тишина вокруг. Кажется, даже птицы в небе замерли, ветер затих и даже кузнечики стрекотать перестали… только ветерок неугомонный по площади летает и под сарафан мне заглядывает.
— Я, Малла Вильдо из Хадоа, — начала я, немного хрипло. Перехватило горло от страха, — вдова, живущая в этом поселении. И я спрашиваю у тебя, Оракул, могут ли вдовы-колхозницы носить особый наряд, примерно как на мне, чтобы все люди видели, труженица она настоящая, и среди людей уважения и почитания за заслуги свои достойная?
Сначала тихо я говорила, а потом сила в моем голосе появилась. И последние слова звонко-звонко над площадью прозвучали. Все их услышали, и замерли в ожидании вердикта Оракула.
А я глаза прикрыла и силой к нему потянулась. А у самой дыхание сперло. Вдруг не вспыхнет загогулина эта в руках моих.
И вся площадь со мной вместе замерла: бабы, затаив дыхание, ждали, господин Гририх с супругой, не отрывая глаз на Оракула смотрели, купцы и строители улыбаться и переговариваться перестали… и господин Орбрен от меня глаз не отводил фиолетовых. И так напряжен был, будто бы от этого и его судьба зависела.
А загогулина молчала. Я уже чувствовала, как подбирается паника, руки задрожали, а в глазах появились слезы… и вдруг вспыхнула загогулина ярким зеленым светом, и в руках моих раскалилась чуть не докрасна. Резко и быстро. И остыла тут же. Я с трудом ее удержала и не отбросила. Почему-то знала, что нельзя.
Еще секунду на площади было тихо. А потом… как-то разом восторженно закричали, заголосили бабы, засвистели строители и купцы, разрыдалась Вилина на муже своем повиснув… а ко мне кинулась Салина и Рыска, крича от восторга. Они обнимали меня, тормошили и кричали что-то. И я улыбалась им, все так же держа в руках остывший круг с загогулиной Оракула в центре. Не могла разжать руки. От жара прилипла моя кожа к металлу. Кажется, ожоги у меня серьезные. Особо больно пока не было, шок, наверное.
А бабы словно с ума сошли. Хватали меня, из стороны в сторону тянули. А сами то смеются, то рыдают… апокалипсис какой-то. У меня даже голова закружилась и поэтому, когда очередной рывок меня из толпы бабской, как редиску из грядки, выдернул, не сразу поняла, что это злющий господин Орбрен.
— Ты что творишь, — зашипел он и в Оракула вцепился. И сверкает на меня зло глазищами своими черно-фиолетовыми. И тащит круг этот проклятый к себе. Я бы, может быть, и отдала бы ему, да не могла пальцы разогнуть. Прилипла же. И больно уже стало… Как бы кожу не отдать вместе с Оракулом.
— Дура, — выругался господин Орбрен, понял, что не могу я отпустит круг этот с загогулиной.
И начал мне с силой пальцы по одному разгибать, с мясом отрывая от Оракула. Если бы кто другой был, а не этот негодяй, я бы заорала и разрыдалась бы что есть мочи, а тут губу прикусила и молчу. А кровища хлещет, слезы сами льются, больно так, как никогда в жизни не было. А на круге железном ошметки кожи моей остаются висеть. Как я в обморок не упала не знаю.
А негодяй этот отдирает меня
