После Апокалипсиса

Люди били нас с воздуха.
— Так вам и надо, — повторил Фома.
— Теперь мы пускаем лодку по воде днем. Ставим на нее такую вашу машинку. Она срабатывает, когда лодка с мертвецами далеко. Огни загораются далеко. Нас не найти. Мы учимся…
— Все равно мы вас убьем, — сказал Фома, — вы трусы. Вы бьете в спину. Нападаете исподтишка. Вы педики, слабаки и трусы.
— Мы воевали храбро. — Рубиновый глаз серебряной рыбки блеснул алой искрой. — Мы стояли лицом к лицу. Против ваших ружей. Мы знали честь. Но вы превратили нас в трусов.
— Вы всегда были трусами, — сказал Фома.
— Нет, — упорствовал кэлпи, — это вы превратили нас в трусов. Лишили нас силы. Лишили чести.
— Чести нельзя лишить, — сказал Фома, — ее можно только потерять. Я знаю.
Он смотрел недавно фильм, где герой говорил так. Или похоже.
— Но вы сделали это, — настаивал кэлпи. — Вы убили наших бардов.

— Мы стояли гордо, — сказал кэлпи, — и воевали смело. Барды слагали о нас песни. И мы воевали так, чтобы песни о нас были не стыдные. Чтобы никто потом не мог петь о том, что такой-то из рода такого-то струсил. Но бардов не стало, и нам стало все равно.
— Потому что вы и есть трусы, — сказал Фома.
— Теперь — да.
— Так вам и надо. Так и надо вашим бардам.
— Вы не соблюдали правила войны. Бардов нельзя убивать. Они неприкосновенны. Но кто-то надоумил вас. Кто-то догадался стрелять в бардов. Охотиться на бардов. Барды не прятались. Их было легко убивать.
— Мне нет дела до ваших вонючих бардов, — сказал Фома.
— Ты не важен, — сказал кэлпи, — барды важны.
Фома вдруг заплакал. Ему было очень стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.
— Отпустите меня, — всхлипнул он, размазывая слезы, — пожалуйста. Что вам стоит? Скажете, что я убежал…
— Вы нашли гнездо бардов в Дельте. Вы выжгли его с воздуха, — твердил свое кэлпи. — Больше не осталось бардов. Теперь мы воюем как вы — подло.
— Мы не воюем подло, — возразил Фома и поскреб ложкой по дну котелка. Оказывается, он сожрал все эту их вонючую еду. А он и не заметил.
— У вас нет правил войны, — сказал кэлпи, — у вас нет чести. Но иногда…
Он задумался.
— Иногда вы поете песни. Я сам это слышал. Вы поете песни.

Когда Фоме было семь, кэлпи перебили охрану и подорвали цистерны с нефтью.
Фома проснулся посреди ночи, потому что за окном было светло. Не как днем — по-другому. Багровый колеблющийся свет заливал комнату, простыни на постели казались красными. Далеко за домами горел огонь, что-то бухало, потом завыла сирена, перекрывая дальние людские крики.
Фома слез с кровати и подошел к окну: там, вдалеке, черные деревья, крыши домов и наблюдательные вышки четко вырисовывались на фоне яркого разноцветного пламени.
— Мама, что это?
— Отойди, — тут же сказала мама, но, не дождавшись, когда он послушается, подбежала, схватила его и оттащила от окна. — Ты можешь пораниться осколками.
— Окно разобьется? — поинтересовался Фома деловито.
— Не знаю.
Мама повернулась к отцу, который уже натягивал куртку.
— Что случилось? — спросила она, голос у нее стал тоненький, как у девочки.
— Похоже, горят цистерны, — сказал отец. — Цистерны с нефтью.
— Кэлпи?
— Может быть.
— Но это же совсем рядом! Как они ухитрились пробраться?
— Кэлпи не дурачки. И они гораздо хитрее, чем про них думают. Они больше не бросаются грудью на пулеметы, как раньше. А мы-то бросили все на охрану новой буровой установки! К ней-то легче подобраться; она в нескольких километрах от Территорий. А они взяли и подорвали цистерны, завтра должен был прилететь грузовоз с Суши, ну вот…
— А если они вот так… нападут на школу или больницу?
— Зачем? — спросил отец.
— Ну… это же нелюди. Кто может знать, что у них на уме.
— Кэлпи, конечно, не люди, — согласился отец, — именно поэтому они ничего не делают просто так. Не волнуйся, они не нападут на школу. Никогда. Зачем им это?
— Откуда ты знаешь?
— Я верю специалистам. Кому же еще верить? — Он горько усмехнулся, потом сказал: — Ну, ладно, — торопливо поцеловал маму и ушел.
Фоме мама велела вернуться в кровать, а сама осталась в комнате с ним, но на кровать не села, а продолжала ходить взад-вперед по комнате, сжимая руки. То подойдет к окну, то к двери. Так и ходила, Фома уже задремал, а все равно слышал сквозь сон ее шаги, и скрип половиц вторил им.
Во сне Фома смутно видел клубящиеся тучи огня и черных людей, которые, суетясь, как муравьи, разворачивали брезентовый рукав…
Отец вернулся под утро, от него остро