После Апокалипсиса

— Да, — согласилась она, — это случайность.
Колокольчики-тройчатки пахли так, что у него перед глазами плавали белые точки. Потом он понял, что это золотоглазки, они окружили его, их прозрачные бледные крылышки трепетали у его век.
— Они всегда приходят, когда приходишь ты?
— Нет, — сказала она, — они всегда приходят, когда приходишь ты. Ты пел моим людям, я знаю.
— Да, — согласился он, — я спел им четыре раза. Один раз — песню битвы, другой раз — песню смерти, третий раз — песню хитрости и четвертый раз — песню славы.
— Как ты вырос, маленький Фома!
Он молчал. Личинка вертячки, думал он, зов, который нельзя преодолеть…
— Мне не следовало приходить сюда, — сказала она, — но я пришла. Что ты со мной делаешь, маленький Фома?
— Зачем я тебе? — сказал он хрипло. — У тебя есть твои воины.
— У меня есть мой бард… Наконец-то у меня есть мой бард. Я выбрала тебя и не ошиблась.
Она прильнула к нему, руки ее были точно две серебристые рыбки, они скользили по его телу, это было щекотно и сладко…
Он отстранил ее, и ее руки в удивлении метнулись прочь.
— Сегодня я помогал воевать со своим народом. А человек из моего народа пытался убить меня.
— Это значит, ты становишься взрослым.
Я взрослый, подумал он и обнял ее. И она прошептала ему в ухо теплым дыханием:
— Ах, что ты со мной делаешь!
Он целовал ее волосы, они были теплыми и пахли мокрой лесной зеленью и белыми цветами, целовал ее маленькие уши, нежные, словно перламутровые раковины, целовал ее глаза, прикрытые бледными веками с синеватыми прожилками.
Руки ее заплелись у него на шее…
«Если я не скажу ей сейчас, когда я смогу это сказать? — подумал он в тоске. — Кому? Элата бы меня не понял. Ингкел бы презрительно скривился. Балор бы рассмеялся. Ни мертвым, ни живым… никому… только ей».
Он отстранился, по-прежнему удерживая ее руки, чтобы она не убежала далеко.
— Я бард, — говорил он, — я должен петь. Но сегодня я спел твоим, и погибли мои. Наверняка погибли… А кэлпи…
— Фоморы, — поправила она и сдула прядку, упавшую на лицо.
— Твои фоморы сидят и пьют и веселятся, но их всех убьют… Им не выстоять против людей.
— Обними меня крепче, маленький бард, — прошептала она, — обними меня!
— Четыре песни я спел… у меня осталась только одна… только одна песня. Я больше не хочу петь о войне. Я хочу петь о любви.
— Я тоже не хочу говорить о войне. Я тоже хочу говорить о любви!
— Я хочу понять… Почему вы всегда воюете? Почему ненавидите нас?
— Но я люблю вас, — сказала она.
Он чуть не выпустил ее из рук.
— Что?
— Я люблю вас. Вы люди. Вы прекрасны. Ты прекрасен, маленький Фома, мой бард.
— Но твои воины…
— Мои воины не могут не воевать. Это их суть. Это их честь.
Она повернула к Фоме прекрасное бледное лицо.
— Когда фоморов много, они воюют друг с другом. Когда их мало — с людьми.
— Нас тоже мало, — сказал он, — и кэлпи мало. Мы нужны друг другу. Вместе легче выжить. А мир жесток.
— Мы нужны друг другу, — согласилась она, — иначе с кем мои воины будут воевать.
— Я сложу песню, — сказал он, — песню о любви. Я бард, я сумею прекратить войну. Я перевертыш, я человек и кэлпи, я все сразу, я сумею так, как никто до меня.
Где-то за его спиной раздался всплеск. Ондатра нырнула, оставив на лунной дорожке темную прореху.
— Ты бард, — согласилась она, — ты мой бард. И мой любимый. Идем, идем со мной!
Она потянула его за руку.
— Ты появляешься и исчезаешь, — пробормотал он, — где ты находишься, когда тебя нет?
Она рассмеялась.
— Везде и нигде, как сейчас. Пойдем! Я скажу тебе тайну, страшную тайну…
— О чем ты?
Она прижалась к нему тесно-тесно, обхватила его руками и прошептала, щекоча ему ухо:
— Королева скоро умрет!
— Королева умрет? — переспросил он растерянно. — Почему?..
«Ты бард. Ты пил молоко королевы…»
— Она уже очень старая. Очень старая. Это ее последние подданные. Это не важно.
— Что не важно?
— Все. Все это. Пойдем, пойдем со мной. Ты сам увидишь…
Она вновь потянула его, белые пальцы едва смыкались на его запястье, запястье было широкое, а ее пальцы — крохотные и нежные, как у ребенка.
— Где ваши женщины? — зачем-то спросил он.
— Какие женщины? — Она подняла тонкие брови. — Погоди, что это?
— Где? — насторожился он, потому что она задрожала и вновь припала к нему.
— Там… далеко… уже ближе… такое страшное!
Он поднял голову.
Из-за горизонта катилась волна гула, волна рева, черно-багровая волна, она была точно прилив, грохочущий по Дельте, сметающий все на своем