После Апокалипсиса

— Там была река, — стоя вполоборота к ним, ответил друг музыканта.
— Тогда пойдем дальше, — сказал пилот. — За рекой предгорья, и никаких городов. Долины должны были уцелеть, — он сдерживался и лишь мял, тискал курвиметр в скользких от нервного пота пальцах, — и люди тоже. Люди тоже. А крысы базируются в городах, значит, там их меньше или совсем нет.
Друг музыканта кривовато усмехнулся, — странно и в то же время очень соответственно времени было видеть на молодом, еще не вполне оформившемся лице усмешку желчного, изверившегося старика.
— Уступи, — попросил он, подходя к роялю, и музыкант послушно встал.
— Ну и пальцы, — сказал его друг, присев на краешек табурета.
— Ага, — обрадованно закивал музыкант, — я тоже об этом думал. Жуть, правда?..
— И раньше-то не слушались…
— Практики мало. Когда мне бывало плохо, я только этим и лечился, — он осторожно, как бы боясь нарушить сон рояля, погладил клавиши. — И все равно — все время страх, как бы не сфальшивить…
— А я не хочу бояться! Не хочу лечиться этим, приравнивать творчество к таблеткам, к клизмам!.. Творчество — это свобода. То, что я делаю, должно получаться сразу. Как взрыв, как вспышка! А если не получается — лучше совсем ничего…
Он умолк, и тогда они услышали приглушенный голос инженера:
— Я посчитал. Конечно, у меня никаких приборов, все на глаз. Но ты видишь, как она выросла. Судя по увеличению видимого диаметра, она упадет месяца через четыре.
— То есть наши поиски земли обетованной вообще лишены смысла? — вдруг охрипнув, спросил пилот.
— Н-ну, — помялся инженер, — не совсем… Все же лучше быть там. Во-первых, вероятность того, что луна грохнет прямо нам на головы, сравнительно невелика, а во-вторых, лучше залезть в горы, чтоб не захлестнуло потопом, когда океан пойдет враздрай… Хотя конечно… — Он помолчал. — Тектонически эти горы очень пассивны, что тоже нам на руку.
Шофер длинно и замысловато выругался.
— Да, ты меня сильно обрадовал, — проговорил пилот. — Четыре месяца… Успеем.
— Бульдозер… — пробормотал друг музыканта. — Дорвался до власти. Теперь будет нас гнать, пока не загонит до смерти, а зачем? Дал бы уж спокойно сдохнуть… Сыграем в четыре руки?
— Потом, — сказал музыкант, чуть улыбаясь. — Наверное, женщины уже спят.
— Пора и нам, — сказал пилот, услышав его слова, и стал неторопливо складывать карту, начавшую уже протираться на сгибах. За окном разгоралось белое мертвое зарево, словно из-за горизонта натекал расплавленный металл. — Чья очередь дежурить первый час?
— Моя, — сказал шофер. Пилот с сомнением посмотрел на него, потом на друга музыканта. — Моя, моя.
— Занавесить бы чем-нибудь окна, — опустив глаза, пробормотал друг музыканта.
Шофер хохотнул и добавил:
— Горячую ванну и духи от этого… от Диора.
— Вам не понять, — вступился музыкант, — он очень чутко спит. Я и сам такой, а вы — нет.
— Спать, спать, — сказал пилот.
— Еще не хочется, — смущенно сказал музыкант. — Как-то… все дрожит. Давайте я подежурю, а?
Инженер, ухмыляясь, развалился на полу, широко раскинув длинные ноги и подложив под голову вещмешок.
— Пойди лучше погуляй перед сном, — пошутил он. — Соловья послушай в ближайшей роще… цветочки собери…
Музыкант улыбнулся и сам не зная зачем послушно вышел из комнаты.
Сразу в коридоре, в электросварочном свете сумасшедшего утра он увидел стоящую откинувшись на стену дочь.
— Что ты тут? — испуганно спросил он.
— Слушаю, что вы говорите, — ответила она без тени смущения. — Не могу спать так сразу. Слишком устала.
— Ах, ты… — он осторожно провел ладонью по ее склеившимся от пота и грязи волосам. Она испуганно отпрянула:
— Нет, нет, я противная, пыльная… не надо.
— Что ты говоришь такое…
— Нет-нет, — она вытянула руки вперед, защищаясь, словно он нападал, — правда… Мы дойдем до реки, — мечтательно произнесла она, — до чистой прохладной реки, и сами станем чистыми и прохладными, вот тогда… господи, как я устала. Если бы все на меня не оглядывались, я бы уже умерла.
— Я теперь буду идти затылком вперед, хочешь? — серьезно предложил он, и она наконец улыбнулась — едва заметно, но все же улыбнулась. Он взял ее за руку.
— Я слышала, что пилот говорил о нас, — тихо произнесла она, глядя в пол, и пальцы ее задрожали в руке музыканта. — Мы ваше будущее, да?
— Как всегда.
— Он ведь очень хороший человек, правда?
— Правда. Теперь нет плохих. Это слишком большая роскошь — быть плохим.
— Ты странно говоришь. Думаешь, чем нам хуже, тем мы лучше? А вот мама говорит, все хорошие да добрые, покуда