раскрыл рот Оллон.
— Не знаю, — мрачно ответил могучий сотник и бородой до пупа. — Но головы им отрезали. Не иначе колдовство злое, ваша милость. Воины волнуются. Как бы бунт не вышел. Воины говорят, что с колдунами биться не станут, лучше домой уйдут. Они колдовства очень опасаются.
Огромный лагерь франков лениво раскинулся перед воротами Новгорода, надежно закрывая выход из города. Князь вендов на переговоры идти не хотел, а франки не хотели идти на приступ. Не бывает таких лестниц, по которым на такую верхотуру забраться можно. Да и не мастаки франки на стены лазить, положа руку на сердце. Дагоберт сидел, обхватив голову руками. С едой было плохо. Тут ее не было почти совсем, а обозы из Франкии еще не пришли. Воины ловили рыбу и пытались бить зверя, который поблизости почти не водился. Приходилось уходить дальше в леса, туда, где еще мало было людей. Там воины загоняли оленей и зубров, забивая на мясо целые стада. Частенько из лесной чащи летели дротики и стрелы, но это никого не останавливало. А вот то, что произошло потом, все сильно изменило.
— Ваше величество! — граф Сихарий вошел в палатку короля. — Венды на том берегу какие-то мешки в лодки грузят. Что-то хотят в город перевезти. Не иначе, еду.
Дагоберт жил по-простому. Огромный шатер достался ему еще отца, и он видел много походов. Мебель тут была самая незамысловатая. Ее и мебелью назвать было нельзя. Кое-как сколотили из досок стол и лавки. А в закутке, за занавеской, стояла простая кушетка, на которой король спал, постелив на жесткое дерево несколько плащей попроще. Да и ел Дагоберт почти то же самое, что и воины, делая это напоказ. Никаких излишеств в походе он себе не позволял. Только волосы его, густой рыжеватой волной спускающиеся до самого пояса, верный слуга расчесывал ежедневно, с трепетом касаясь их. Волосы членов царственного рода были священны.
— Плохо, — поморщился король.
Они уже пробовали подплыть на плотах со стороны реки, но их расстреляли с башен совершенно издевательским образом. Воины, которые видели, как лопающиеся от сытости горожане с довольным видом прогуливаются по стенам и показывают им голые задницы, медленно зверели. Но им ничего не оставалось делать, только ждать и думать, как перекрыть поставки еды. Без этого город с тысячами обывателей очень скоро начнет умирать от голода. И сегодня вот опять везут съестное. Но это оказалась совсем не еда…
— Святой Мартин, помилуй нас! — вопль раздался с ближнего к крепости конца лагеря.
— В бога… душу… мать! Разрази меня гром!
— Проклятье! — крики раздавались все ближе, и они сопровождались какими-то глухими ударами.
— Пойди, посмотри! — кивнул Дагоберт слуге и тот понятливо кивнул, выскочив наружу. Он вернулся совсем скоро. Глухие удары и вопли только усиливались.
— Там! — тыкал рукой слуга. — Там! Венды!
— Да что венды? — начал злиться король.
— Там венды головами со стен бросаются, ваше величество! — прошлепал белыми от ужаса губами слуга.
— Как бросаются? Какими еще головами? — выпучил глаза король.
— Со стен бросаются. Камнемет у них…, — путано пояснил слуга. — А головы это воинов наших, государь. У них ведь затылки бритые, бороды и хвосты на макушках. Их ни с кем не перепутать. Не иначе, герцога Бобона воины, больше-то и некому.
— Почему Бобона? — нахмурился король.
— Так его голова первой прилетела, ваше величество, — боязливо ответил слуга. — У него шрам на щеке приметный, на звезду похож, я его сразу узнал. А если бы шрама не было, не узнал бы. Она, голова, то есть, в лепешку вся… Страх-то какой! Не привели господи!
— Герцогов позови, — сжал скулы король. — Скажи, я их к закату на совет жду.
— Там вот еще что, ваше величество…, — все так же несмело сказал слуга. — Тела по реке плывут, много… Каждый день плывут. От самых гор, где лангобарды стоят. Их это тела, по одеже видно, и они тоже без голов все. Воины злятся, государь. Говорят, неправильная это какая-то война. Ни битвы славной, ни добычи, ни баб, ни даже еды. Опасаюсь я, как бы до бунта дело не дошло.
— Ничего, я найду, чем их занять, — криво усмехнулся Дагоберт. — Хотите битвы, ну так будет вам битва. И что-то мне кажется, что это мы сами в осаде сидим, а вовсе не венды. И теперь понятно, почему это со мной князек Само встречаться не хочет. Его в городе просто нет. И вот еще что, ромея того ко мне приведи. Скажи ему, что пора жалование отрабатывать.
Дагоберт раздраженно ходил по своему шатру, а его губы шевелились. Он любил иногда поговорить сам с собой, изрядно пугая прислугу этой своей привычкой. Он шептал.
— Виллебад, продажная тварь! Где же тебя носит? И тебя, и все бургундское
