Рохус Миш состоял личным телохранителем Адольфа Гитлера с 1940 по 1945 год. Он был последним немецким солдатом, покинувшим бункер Гитлера после падения Берлина. Проведя 9 лет в плену в СССР, Миш вернулся в Германию.
Авторы: Рохус Миш
деревенского хлеба. Этот хлеб собственноручно пекла деревенская женщина, с которой фюрер повстречался во время одной из своих поездок. Попробовав ее выпечку, Гитлер определенно к ней пристрастился. Невероятно, но факт: хлеб бесперебойно доставляли в канцелярию до самых последних дней Третьего рейха.
Одним осенним утром 1940 года мне поручили отнести в апартаменты фюрера прибывшие за ночь депеши. Подобного рода почту мы должны были складывать на небольшом табурете, специально для этого стоявшем в рабочем кабинете Гитлера. Случалось, что стопки бумаг мы заносили прямо в комнату Евы Браун: так Гитлеру было проще добраться до почты, ибо его спальня напрямую сообщалась с ее комнатой. Было еще достаточно рано. Я вошел без стука.
Шок. Ева Браун была еще в постели, практически нагая, в одной коротенькой ночной рубашке. Я уж было решил, что все кончено. Что меня выставят, прогонят взашей. Никто из моих товарищей меня не предупредил, даже словом не обмолвился, что она в Берлине, а не в Бергхофе, в горах, где она проводила большую часть своего времени. Я затаил дыхание. Окаменел от ужаса. Тут Ева выпрямилась на кровати и жестом дала понять, что ничего страшного не случилось и волноваться совершенно не о чем. Я отвернулся и, врезавшись по пути в дверь, галопом выбежал из комнаты. Никаких последствий не было. Ева Браун никогда об этом не заговаривала. Не сделала ни замечания, ни даже пространного намека. Никто ничего не узнал. Надеюсь.
В октябре Гитлер снова прилетел в Берхтесгаден. Я, в свою очередь, приехал в тот же день, что и он, или немного позже. Зато я прекрасно помню его отъезд во Францию и дальше к испанской границе на личном поезде. Ходили слухи, что он уезжает из Бергхофа для встречи с Франко в Эндайе.
Как только Гитлер уехал, Ева Браун устроила праздник. Она моментально изменилась, стала смешливой и жизнерадостной. Казалось, она внутренне расслабилась, как будто хотела сказать, что нужно во что бы то ни стало воспользоваться этим отъездом, этими мгновениями свободы, что все, в том числе и персонал, должны были принять в этом участие и разделить с ней ее радость.
Нас было двое, Карл Тенацек и я. Двое «молодых», оставшихся в Бергхофе, тогда как все остальные уехали вместе с Гитлером.
Ева Браун зашла к нам и попросила пройти в гостиную, чтобы присоединиться к остальным. «Девочкам ведь надо с кем-то танцевать!» — засмеялась она. Мы пошли за ней. Люди смеялись и пили, звучал модный тогда фокстрот. Мы с товарищем устроились в уголке. Я немного перекусил, перехватил что-то у буфета, перекинулся парой слов с Гретель, официанткой, подававшей напитки, но за весь вечер я так ни разу и не потанцевал. Я не мог себя представить танцующим с подругой шефа. Это было не принято.
В течение следующих лет я понял, что Ева Браун, которая никогда не сопровождала Гитлера в его поездках, очень менялась, когда он уезжал. За исключением последних месяцев рейха она всегда лучилась от радости, светилась молодым задором. Тогда как на более или менее официальном приеме она, казалось, блекла, даже в собственной комнате незадолго до начала более или менее официального приема, словно тушевалась. Зато в узком кругу друзей — Герты Шнайдер, Генриха и Эрны Хоффман, австрийки Марион Шёнман или Маргарет Шпеер — она сразу обращала на себя внимание, становилась душой компании.
Конечно, я, как, вероятно, и многие мои товарищи, следил за тайными отношениями Гитлера и Евы Браун. Но вопросов не задавали. Все близкие знали о том, что они вместе, но даже подумать о сути их отношений означало позволить себе слишком много. На людях Гитлер не уставал повторять, что у него «нет времени на женщин». На том и стояли. Ева Браун была его частной собственностью, частью того личного окружения, которое принадлежало только ему, если можно так выразиться. Во всяком случае, ситуация эта не вызывала никаких вопросов и меня совершенно не шокировала.
Работая на коммутаторе в канцелярии, можно было слышать все, что говорилось по телефону. Но никто не слушал. Мы имели право прослушивать телефонные линии только в технических целях и дальше заходить не решались. Во всяком случае, молодежь. Думаю, всем нам было немного страшно. За это могли запросто выставить вон. Поговаривали, что одного из членов бегляйткоммандо уволили за чрезмерное любопытство.
Когда поступал звонок для Гитлера, его сначала регулировали по звуку, тональности и громкости. Часто, чтобы было лучше слышно, приходилось добавлять низких или высоких частот. Если в трубке слышалось потрескивание,
