Посох для чародея

с нами голосом чародея. Обещал неизъяснимые муки, сводил с ума. Проклятие пало на нас. Лишь спустя годы мы поняли всю тяжесть несчастья, постигшего нас…
— Красивая история,- хмыкнул я. И добавил про себя: «Уж слишком на сказку похожа. Впрочем, почему похожа? Сказка и есть. Дремучие необразованные крестьяне стращают сами себя, побоявшись гнева чародея».- А почему проклятие пало на всех? Ведь преступление совершил твой сын.
— Мы помогали ему,- виновато сказал староста. Хлюпнул носом, вытер выступившие на глазах слезы раскаяния.- Мы убивали чародея и его возлюбленную все вместе. Ведь это мой сын, а то человек пришлый, чужой, чернокнижник к тому же. Да и невеста его не нашего роду-племени.
В груди стала разгораться тяжелая черная злость. Я глубоко вздохнул, передернул плечами. Еще в детстве от стариков в своей деревне слышал, что раньше были более жестокие обычаи. В те времена по Свободным Землям рука об руку гуляли повальный голод и эпидемии. И люди, чтобы хоть как-то задобрить богов, приносили в жертву односельчан. И ладно бы стариков, не способных помочь по хозяйству, калек или убогих каких-то… Так нет же. Детей! Мать могла бросить в костер собственную дочь или сына, ибо верила и надеялась, что остальные дети выживут благодаря жертве. Оправданная жестокость. Чтобы кто-то жил — кто-то должен умереть. Но со временем обычай исчез, маги справились с голодом и болезнями, а жизнь стала проще и лучше. Однако натуру людей не изменить, по крайней мере не так быстро. Так звериное нутро и осталось. И если стоит выбор — чужой или свой, выберут своего, даже если он не прав. Род и племя — главное.
— Скоты,- медленно произнес я.- Ну какие же скоты! С чего мне вам помогать? Вы вполне заслужили наказание.
Староста отшатнулся от меня, тихо всхлипнул. По толпе пробежал глухой стон затаенной боли и страдания. Женщины рыдали, мужчины угрюмо сжимали кулаки, хмурились, но молча.
— Мы поняли, чародей,- глухо сказал старик.- Мы поняли свою вину. И приняли наказание. Уж поверь. Избавь нас.
«Что им от меня надо? — подумал я устало.- Дикари. Балаган развели с проклятиями, убийствами и прочей дурью. Чародей какой-то непонятный, посох почему-to упомянули. Маги уже лет триста с посохами не ходят, это я такой дурак, смастерил себе. Эх, в Гент бы сейчас! Упасть на кровать и поспать. А завтра на работу,
големов оживлять…»
— Помоги, чаровник! — зашумела толпа.- Помоги, ради богов…
Люди замолчали, не дышали даже, по-моему. На лицах — надежда и страх. Страх, что могучий «чаровник» передумает. Я поколебался: не люблю, когда смотрят гак, будто от меня зависит судьба всего мира.
— Что нужно делать? — сдался я.
— Снять проклятие! — просипел староста, затрясшись от счастья.
— Э-э-э… Как?
— Тебе лучше знать. Ты же чародей!
Хм… И не поспоришь. Не скажешь же, что тебя в университете проклятия снимать не учили. Несолидно как-то. А марку надо держать. Хотя она и так уже ниже плинтуса. В Генте волшебников ни во что не ставят. Да
II какие мы маги? Маг — это нечто великое, мудрое и сильное. А мы так, колдунишки… Каждый знает и умеет что-то одно, какие-то крохи. Специализация, мать ее! Разделение труда!
Так, попробуем зайти с другой стороны.
— Куда нужно идти? — спросил я.
— Дух того чародея до сих пор живет на старой мель-нице,- сообщил мне старик и указал куда-то в темноту.
«Ну-ну,- подумал я.- Как же, дух…»
— Ведите,- я тихо клял себя за сговорчивость и глупость.
Толпа заволновалась. Меня осторожно подхватили
под руки, повели куда-то за деревню. Тропинка привела па вершину невысокого холма.
— Вот это место, чародей! — сказали мне. «Что-то здесь не так!» — подумал я с тревогой.
В небе красным глазом висит огромная луна. Полная! Но я ведь помню, что сейчас новолуние. Сердце тяжело стукнуло, разгоняя кровь по жилам, а потом трусливо забилось в пятки. По спине побежали мурашки. Большие, размером со слона.
Предо мной ветряная мельница. В свете факелов, что притащили с собой деревенские, видно, что очень старая. Бревна сруба гнилые, замшелые. Лопасти громадные, сколочены криво и косо. Ветра вроде нет, даже травинка не шелохнется, а они вертятся. Медленно, с натугой и скрипом. Словно кто-то внутри специально крутит жернова. От мельницы ощутимо веет холодом и сыростью. Маленькие окошки — словно глазницы черепа, смотрят на меня насмешливо и злобно. Тьма клубится в них, плотная, зловещая.
Откуда-то из низин стал наползать белесый туман, неуверенно протянул маленькие противные щупальца. Но потом осмелел, затянул все вокруг непроглядной мглой, спрятал звезды. Его холодная лапка попыталась забраться мне за шиворот. Высохшая рубашка