Потрясающая красота

получал, разрывая обертку, а Молли интересовали сами подарки Санта-Клауса. Проверив оставленное для него накануне угощение, они обнаружили, что Санта-Клаус выпил почти все молоко и съел печенье, а его олень Рудольф сгрыз все морковки, хотя ни Санта-Клауса, ни его оленя никто не видел.
Соблюдать привычные рождественские ритуалы без Сета было тяжело. Но заставить себя пригласить его Сара не могла, и Сет уверял, что все понимает. Он лечился у психиатра от постоянных приступов беспокойства и принимал антидепрессанты, а Сара испытывала угрызения совести: будь она рядом, возможно, смогла бы чем-то ему помочь. Но Сет ей стал чужим, хотя она по-прежнему его любила. Чувствовать это было странно и мучительно.
Открыв дверь и увидев на пороге Сару с детьми, Сет улыбнулся и пригласил их войти. Сара отказалась — она спешила на встречу с подругами. Они с Мэгги собирались сходить в ресторан отеля «Сан-Франциско». Сара пригласила ее именно туда, потому что отель располагался недалеко от нищего квартала Мэгги — это был совсем другой мир.
— Ну как дела? — спросил Сет, когда Оливер потопал вперед.
Мальчик уже начал ходить. Молли тоже бросилась к елке за подарками. Сет купил ей розовый трехколесный велосипед, куклу с нее ростом и еще много всякого. С деньгами у него, как и у Сары, было туго, но он в отличие от жены привык их транжирить. Сара теперь старалась экономить. Тратила зарплату и то, что Сет ей давал на детей, с оглядкой. Помогали родители. Они пригласили ее на праздники к себе, но Сара предпочла остаться дома, чтобы не разлучать детей с отцом. Ведь это Рождество могло стать его последним праздником на свободе, и Саре не хотелось лишать его детей, а детей — отца.
— Нормально, — ответила Сара и заставила себя улыбнуться — все-таки праздник.
На самом деле от их отношений остались лишь обломки. Оба это понимали. В глазах Сары отражалось горькое разочарование от жестокого предательства, так неожиданно открывшегося. Сара до сих пор не понимала причину случившегося и по-прежнему корила себя за то, что не смогла вовремя распознать в Сете то, что роднило его с людьми вроде Салли, а ей было абсолютно чуждо. И это пугало. С ней под одной крышей жил чужой человек. Знакомиться с ним теперь было поздно, да она и не хотела. Этот чужак сломал ей жизнь. И теперь она медленно, но верно снова выстраивала ее — сама. За ней начали ухаживать мужчины, они назначали ей свидания, но это ее не интересовало. Сара продолжала считать себя замужней женщиной, пока решение о разводе не принято. Она отложила его до окончания суда, если только оно само не придет к ней раньше ослепительной вспышкой. Они с Сетом все еще продолжали носить обручальные кольца, по крайней мере пока.
Сет вручил ей подарок. Сара тоже кое-что ему приготовила — купила кашемировую куртку и несколько свитеров. Сет подарил прекрасный норковый полушубок, как раз такой нравился Саре. Полушубок оказался великолепный, темно-коричневого цвета. Распаковав подарок, Сара тут же его надела и поцеловала Сета.
— Спасибо, Сет! Ей-богу, не стоило.
— Стоило, — печально ответил Сет. — Ты заслуживаешь гораздо большего. — В былые времена он преподнес бы ей какое-нибудь шикарное украшение от Тиффани или Картье, но в этом году не мог себе этого позволить и уже, наверное, никогда не сможет. Драгоценности Сары месяц назад наконец продали. Вырученные с продажи деньги были заморожены вместе со всеми остальными средствами, тогда как счета за судебные издержки росли как на дрожжах.
Сара оставила у него детей до завтра. Для Олли Сет купил кроватку, а Молли намеревался положить в постель к себе: в его маленькой однокомнатной квартирке не было больше места.
Поцеловав его, Сара ушла. На душе скребли кошки. Свалившиеся на них беды казались неподъемными. Но ничего не поделаешь, выбора нет.
Утром на Рождество Эверетт отправился на собрание «Анонимных алкоголиков». Именно на этом собрании ему хотелось обязательно выступить. Собралось много молодежи, несколько вконец опустившихся типов, горстка богачей из Голливуда и даже несколько бездомных. Эверетту такой набор нравился: компания выглядела естественно, не в пример тем, что он наблюдал в Голливуде или Беверли-Хиллз — слишком уж там все были чистенькие и прилизанные. Он предпочитал состав участников попроще и поближе к жизни. Это собрание как раз отвечало его требованию.
Во время официальной части он представился, назвал свое имя, сказал, что тоже был алкоголиком, и полсотни присутствовавших в зале хором отозвались: «Привет, Эверетт!» Даже сейчас, спустя почти два года после первого приветствия, у него потеплело на душе, и он почувствовал себя здесь как дома. Свои выступления он никогда не готовил заранее и никогда