Поваренная книга Мардгайла

нельзя было в момент метеоритной атаки ругаться, производить жесты и совершать намеки, могущие покоробить, расстроить, а то и разрегулировать тонкую душу какого-нибудь устройства.
За спиной капитана раздался чавкающий звук, словно собака глодала кость — это не выдержала электронная душа корабля, уловившая запах щей через систему вентиляции. Капитан торопливо захлопнул дверь, чтобы ненароком не нарушить поправку «О неправомерном искушении псевдоживого существа недостижимым гастрономическим наслаждением».
«Кончается топливо. Что делать? Надо заправляться. Где?»
Топливо кончалось уже неделю, и капитан всю неделю ломал голову над тем, как раздобыть пять тысяч тонн алямезона среди окружающей пустоты.
Никодим Шкворень вдумчиво погрыз ноготь: «Странно, еще позавчера топлива было на два дня. Сколько же его тратится на километр пути? А время разгона от нуля до ста? А ведь скоро ЕУ да ТО… Впрочем, о чем я?»
Пульт слабо всхлипнул.
— Ша! — гаркнул Шкворень, возвращаясь в командирское кресло. Он уже придумал, что надо делать. — Стажера Матюхина в рубку! — рявкнул он в переговорную трубу.
В ответ из трубы вылетело облако пыли и раздалось носоглоточное «есть!»
Запах щей кружил по рубке, раздражая вкусовые сосочки капитана. Капитан стоически крепился и шевелил усом.
Сидевший в теплых недрах пульта полуразумный силурийский клоп Феофан, однажды занесенный сквозняком в недра звездолета и недурственно в оных обосновавшийся, втянул в себя два миллиарда молекул запаха. Демонически расхохотавшись, клоп вылез из щели и забегал среди клавишей и тумблеров.
Глаза капитана удивленно расширились и полезли на лоб, сминая брови. Рука его стала лихорадочно хватать несуществующий у левого бока эфес бластера. Бластер был у правого бока. Среди кнопок бегал мерзкий насекомый — так говаривал дед Шквореня, в бытность свою ассенизатор при холерных бараках — что было чудовищным нарушением всех правил гигиены, а главное — субординации, так как касаться ногами пульта было привилегией исключительно капитана Шквореня.
Кухонные запахи пробудили в клопе дикие инстинкты, восходящие, видимо, к древней инсектоцивилизации, проигравшей борьбу за планетарное доминирование человеку. Все знают этот шедевр, висящий в Третьяковке слева от входа между ночной амфорой Патрокла и чучелом пришельца, препарированного по ошибке на заре первых контактов: художник Репей Коврига, батальное полотно, 6×9, позолоченный багет, недорого. «Апофеоз инсектоцида». Крошечный, коленопреклоненный дрожащий клопик, жалобно глядит вверх, а над ним на фоне неясных далеких руин и столбов дыма, восстает из-за горизонта громадный, попирающий землю человек с веником из стеблей клопогона мусорного в руке.
Клоп начал точить зуб.
— Покатаюся, поваляюся, Кешкиной кровушки попивши, — бормотал он скороговоркой о своих каннибальских замыслах.
Капитан, цепляя носком правого ботинка пятку левого, стащил его и двадцатью двумя точными ударами по кнопкам наголову разбил наглого клопа. Брызнул дорогой одеколон. «Впрочем… — Шкворень принюхался. — «Шипр», что ли? Вырождаются кровососы. Раньше все больше курвуазье был, или, на худой конец, бренди».
Шкворень с довольным видом рухнул в застонавшее кресло и цыкнул зубом мудрости. Он положил ноги на пульт и стал шевелить пальцами ног, одновременно корча страшные рожи в потолок. Вот так, вот так!
Автопилот, чьи камеры смотрели и внутрь рубки тоже, знал могучую неуправляемую натуру капитана и пока терпел это безобразие.
А тем временем звездолет рассекал Вселенную. В связи с этим у него кончалось топливо. Поэтому Никодима Шквореня взяла тоска. И тогда он запел на всю ивановскую:
— Замучен тяжелой неволей!..
Шкворень нахмурился и замолчал.
«Нельзя же так! В самом деле, надо взять себя в руки», — подумал он и неожиданно вслух продолжил:
— На обед обычно подавали тушеные мозги с горошком. Шкворень гулко глотнул, снял ноги с пульта, нервно забарабанил пальцами и, чтобы отвлечься, стал рассуждать логически: «Чьи мозги? Кто обедал? Что подают «необычно»? Что ел… э-э… о чем думал тот, чьи мозги теперь подают? Ничего же не понять!»
— Звали, капитан? — раздался за спиной жизнерадостный голос. Капитан, забыв убрать с лица очередную рожу, обернулся. Стажер Матюхин, по прозвищу Недолей — так его окрестили после трагического вмешательства непредсказуемой гравитации системы трех солнц в процесс разливания некоей субстанции по рюмкам, — поперхнулся и схватился за косяк. По его лицу (я имею в виду, конечно, стажера, а не косяк) сменяя друг друга, пронеслись несколько выражений, как то: гримаса атавистического ужаса, неописуемое