Поющие пески

голодный как волк. На ужин он получил два блюда местного изготовления. Одним была тарелка сконов Кэти-Энн, а вторым — лакомство, известное ему с детства, — жареные ломтики картофеля, которые решительно улучшили вкус холодной говядины, главного блюда ужина. Когда он ел первое блюдо, то все время чувствовал какой-то запах, еще более связанный с воспоминанием детства, проведенного в Стратспейе, чем картофель, запах слабый и вместе с тем выразительный, дразнящий память. Только когда он разрезал один из блинов Кэти-Энн, то понял: блин был желтым от соды и совсем невкусным. С чувством благодарности к Кэти-Энн за пробуждение воспоминаний (кучи желтых содовых блинов на столе в кухне на ферме о. Тир-нан-Ог!) он закопал два блина в пепле камина и протянул руку за хлебом из Глазго.
В эту ночь он заснул, не глядя на обои и не думая о закрытом окне.

На следующее утро Грант столкнулся на почте с пастором Мак-Кеем и убедился, что ему удается очень счастливо разделять симпатии. Пастор Мак-Кей как раз шел в порт, чтобы узнать, захочет ли команда шведского рыболовного судна, которое недавно прибыло, участвовать в воскресной службе. В порту также был, как его проинформировали, какой-то голландский корабль, не исключено, что экипаж его также пресвитерианского вероисповедания. Если бы они были склонны прийти, то он прочитал бы для них проповедь на английском. Пастор выразил Гранту сочувствие по поводу погоды. Пора была немного ранняя для Островов, но, конечно, нужно брать отпуск тогда, когда дают.
— Вы, наверное, учитель, господин Грант?
— Нет, я — государственный служащий.
Это был его постоянный ответ на вопросы, касающиеся профессии. Как правило, люди готовы признать государственного служащего человеческим существом, но полицейского — никогда. Полицейский-это только некоторое существо с серебряными пуговицами и блокнотом.
— Вы тут впервые, поэтому и представить не можете, как прекрасны Гебриды в июне. День за днем небо без единой тучки, воздух так нагрет, что мир просто танцует перед глазами, а миражи такие же удивительные, как в пустыне.
— Вы были в Северной Африке?
— О да, в Шотландской дивизии. Но тут, поверьте, я видел через окно приходского дома больше удивительных явлений, чем там, между Аламейном и Триполи. Я видел, что этот морской маяк просто висел в воздухе высоко над землей. Видел, как та гора принимала форму громадного гриба, а уж приморские скалы, о, эти высокие скальные столбы могут быть такими легкими и прозрачными, словно они двигаются в танце.
Заинтересованный тем, что услышал, Грант слушал дальнейшие выводы пастора. Когда они расставались около «Анни Лоефгист» из Гетеборга, пастор выразил надежду, что увидит Гранта вечером на кеилид. Весь остров придет, и можно будет послушать прекрасное пение.
Когда Грант спросил хозяина гостиницы, в чем заключается кеилид и где он будет проходить, господин Тодд объяснил, что это будет, как обычно, смесь пения и декламации, а в конце танцы. Проходит это обычно в единственном приспособленном для подобных целей месте, в Перегрин-холл.
— Почему Перегрин?
— По фамилии основательницы. Госпожа Перегрин всегда приезжала сюда на лето, а поскольку она была страстной пропагандисткой народных промыслов острова и теории самообеспечения жителей, то построила большой, прекрасный зал с огромными окнами и верхним освещением, чтобы у людей было где ткать домашнее полотно, не портя себе зрения в темных каморках. Она объясняла людям, что им следует объединиться и популяризировать твиды Кладда, чтобы они стали известны так же, как, например, твиды Харрис. Бедняжка, ей следовало бы пожалеть сил и денег. Ни один житель острова не сделает даже шагу из дома, хотя бы ему грозило ослепнуть в своей каморке. Но зал оказался очень подходящим для собраний. Может, вы туда заглянете вечером?
Грант обещал, что придет, и остаток дня посвятил покорению единственной местной вершины.
Туман исчез, хоть ветер был еще очень влажный. По мере того, как Грант поднимался, внизу перед ним открывалось море. Тут и там одинокой чертой, неестественно прямой в этом естественном пейзаже, вырисовывался след корабля.
Когда он дошел до вершины, то весь мир Гебридов оказался у его ног. Он сел и охватил взглядом эту водную пустыню. Она показалась ему абсолютом безнадежности, миром, наполовину выступающим из хаоса, бесформенным и пустым. Когда он смотрел на Кладда сверху, трудно было решить, что это: земля, полная озер, или же море, полное островов, так перемешались между собой суша и вода. Это был край, созданный исключительно для диких гусей и тюленей.