Поющие пески

Но все же ему было хорошо там наверху. Он наблюдал изменяющуюся игру фиолетового, серого и зеленого цветов на поверхности океана, морских птиц, беспокойно крутившихся над его головой. Он думал о миражах пастора и о танцующих скалах. Он думал о «Би-семь» потому что, в сущности, мысль о нем не покидала его ни на минуту. Этот мир и принадлежал «Би-семь»: поющие пески, говорящие звери, ходящие камни, ручьи, которые не текли. Зачем «Би-семь» сюда собирался? Просто чтобы увидеть, как и Грант?
Короткое путешествие с маленьким чемоданчиком… С какой целью? Или чтобы с КЕМ-ТО увидеться или чтобы ЧТО-ТО увидеть? Раз до сих пор никто его не искал, то возможность встречи отпадает. Значит, он ехал сюда, чтобы что-то увидеть. Можно осматривать разные вещи, но если кто-то пишет стихи в дороге, то это стихотворение наверняка является каким-то указателем.
Что связывало «Би-семь» с этим понурым краем? Может, он прочитал слишком много книг Х.Г.Ф. Пинх-Максвела и ему подобных? Или он забыл, что серебристые пески, полевые цветы, сапфировое море были сезонным явлением?
С единственной вершины на Кладда Грант послал вздох благодарности пассажиру «Би-семь». Если бы не этот человек, то он не сидел бы тут счастливый как король, возрожденный и полностью владеющий собой. Он чувствовал себя кем-то более значительным, чём союзником «Би-семь» — он чувствовал себя его должником.
Когда Грант поднялся с тихого места, которое отысскал, на него внезапно налетел порыв ветра.
— Как долго может продолжаться такая буря? — спросил он хозяина гостиницы, когда вечером после ужина они вместе шли на кеилид, борясь в темноте с ветром.
— Самое меньшее три дня, — ответил Тодд. — Но обычно дольше. Прошлую зиму бушевало целый месяц подряд. Человек так привыкает к буре, что, когда она временами утихает, чувствует себя внезапно оглохшим. Назад я советовал бы вам лететь самолетом. Не стоит переплывать пролив в такую погоду. Все теперь больше летают, даже старики, которые никогда не видели поезда. А самолеты они считают нормальной вещью.
Грант в душе признавал его правоту. Если бы он подождал еще несколько дней, оставил себе немного времени, чтобы привыкнуть к вернувшемуся равновесию, то мог бы рассматривать путешествие на самолете как своеобразный тест. Это будет очень трудный тест, самый трудный из всех. Для каждого, страдающего клаустрофобией, перспектива оказаться закрытым в тесной коробке и поднятым в воздух является кошмаром. Если он пройдет это испытание успешно, то может считать себя вылечившимся. Он снова будет человеком. Но нужно немного подождать, еще слишком рано для такой трудной проверки.
Когда они дошли до Перегрин-холл, выступления шли уже минут двадцать. Они стали около входа рядом с островитянами. Женщины и старики занимали сидячие места. За исключением первого ряда, где сидели важные персоны — Дункан Тавиш, купец и некоронованный король Кладда, обе Церкви и несколько менее знатных людей, мужская половина населения подпирала стены и толкалась при входе. Публика была необычайно космополитична, как заметил Грант. Шведы и голландцы пришли все, а тут и там был слышен абердинский диалект.
Какая-то девушка пела нежным сопрано. Голос у нее был милый и сердечный, но без выражения, звучал как мелодия, исполняемая на флейте. После нее выступил очень уверенный в себе юноша, встреченный овацией, которую он принял так гордо, что просто смех брал, надувался, как павлин. Он был, наверное, любимцем шотландцев и, по-видимому, чаще выступал на эстраде, чем работал на собственном заброшенном дворе. Он пел суровым тенором бодрую песенку, и ему громко аплодировали.
Потом выступила еще одна певица и исполнила очередную песню бесцветным контральто, а после нее какой-то мужчина рассказал юмореску. Грант не знал гэльского и за исключением пары слов, которым он научился в детстве от стариков в Стратспейе, понимал не больше, чем если бы слушал итальянский или тамильский. Выступления очень понравились публике, в то время как Грант скучал. Если песни, которые он слышал, были «собираемы» любителями народного искусства Гебридов, то, наверное, этот труд был напрасным. Немногие настоящие песни полетели в мир на собственных крыльях, как любое оригинальное произведение искусства, эти же жалкие имитации лучше бы умерли собственной смертью.
В течение всего концерта в глубине зала продолжалось беспрестанное движение, мужчины входили и выходили, и Грант принимал это как незаметный аккомпанемент до минуты, когда кто-то взял его за плечо и шепнул на ухо: «Может, вы хотите выпить глоток?» Он понял, что остров желает угостить его продуктом, который труднее всего достать, Нельзя было отказать, он поблагодарил своего