Поющие пески

трезв?
— Нет. Билл никогда не любил болтать.
— А как вы думаете? Если бы его что-то очень интересовало, то он придержал бы это для себя?
— О да, он себя так ведет, именно так. Он, знаете ли, не скрытен, только немного замкнут. По-своему он самый открытый субъект, какого только можно себе представить. Он щедр и не заботится о себе. Но в некоторых делах… в делах личных, если вы понимаете, что я имею в виду, он просто замыкается в себе.
— У него была девушка?
— Как и у всякого. Но что-то в этом есть. Все мы, когда у нас свободное время, подхватываем первую попавшуюся. Только Билл может один поехать в другой район города и найти что-то такое, что более в его вкусе.
— Какого города?
— Безразлично какого, это зависит от того, куда мы попадем. Кувейт, Маскат, Кватиф, Мукалла. Где угодно между Аденом и Карачи, если уж об этом речь. Мы большей частью летаем на постоянных линиях, но некоторые летают на трамповых.
— Где летал… летает Билл?
— Везде. Но в последнее время — между Персидским заливом и Южным побережьем.
— То есть над Аравией.
— Да. Это ужасно скучная трасса, но Биллу она нравилась. Что до меня, то я считаю, что он был на ней чересчур долго. Когда ты долго на одной трассе, то тебя охватывает скука.
— Почему вы считаете, что он был на ней слишком долго? Он как-нибудь изменился?
Каллен заколебался.
— Не совсем. Он просто был тем же стариной Биллом, непосредственным и симпатичным. Но он стал таким, что не мог от этого оторваться.
— Вы имеете в виду: оторваться от работы?
— Да. Большинство из нас… собственно говоря, все мы забываем о работе, когда отдаем машину наземному персоналу. И мы не вспоминаем о ней, пока не скажем «привет» дежурному механику на утро следующего дня. Но с Биллом случилось что-то такое, что он стал подолгу просиживать над картами трассы, как будто никогда там не летал.
— Как по-вашему, откуда этот интерес к трассе?
— Я думал, что он ищет способ обойти районы плохой погоды. Этот интерес к картам начался внезапно… Он тогда вернулся очень поздно, потому что его снесло с трассы одним из тех ужасных ураганов, что в той стране приходят неизвестно откуда. Тогда мы почти что уже поставили на нем крест.
— Разве нельзя летать над бурями?
— На длинной трассе, конечно, да. Но когда ты летишь по фрахту, то приходится спускаться вниз в самых неожиданных местах. Так что всегда, в большей или меньшей степени, ты отдаешься на волю погоды.
— Понимаю. И вы думаете, что Билл изменился после того случая?
— Ну, я думаю, что это оставило в нем какой-то след. Я был там, когда он прибыл. То есть приземлился. Я ждал его на поле. Он мне показался чем-то потрясенным.
— Он пережил потрясение?
— Да. Он все еще был там, если вы понимаете, что я имею в виду. Он не слушал, что ему говорили.
— И это именно тогда он начал изучать карты. Чтобы планировать трассу…
— Да. Начиная с того момента, он носил это в себе, вместо того чтобы забыть об этом сразу же, как только сбросил комбинезон. Он даже приобрел привычку опаздывать. Так, будто он отклонялся от курса, чтобы поискать более легкую трассу, — Каллен сделал паузу и после торопливо добавил обеспокоенным голосом: — Я прошу вас понять, господин Грант, я не говорю, что Билл перестал владеть собой.
— Нет, разумеется, нет.
— Когда человек перестает владеть собой, то это не выглядит подобным образом, прошу мне поверить. Тогда человек вообще не хочет и думать о полетах. Он становится нетерпелив, пьет слишком много и в слишком раннее время. Он пытается выклянчить себе короткие рейсы. Он чувствует себя больным, хотя с ним все в порядке. Мы знаем, как это выглядит, когда человек теряет контроль над собой, господин Грант. Такой случай узнаешь сразу, как название фирмы на шторах магазина. Ничего подобного с Биллом не происходило… и мне не кажется, чтобы когда-нибудь могло произойти. Он всего лишь не мог от этого оторваться.
— Это сделалось его манией?
— Что-то в этом роде, как я полагаю.
— У него были какие-нибудь другие интересы?
— Он читал книги, — сказал Каллен огорченно, как бы извиняясь за чудачества друга. — Даже здесь это проявлялось.
— Как это проявлялось?
— Вместо обычных книжек с рассказами у него были, должно быть, только книги об Аравии.
— Да, — сказал задумчиво Грант. С той минуты, когда незнакомец впервые упомянул Аравию, Грант со всем вниманием все «усекал». Аравия для всего мира означала одно: песок. И более того, он осознал, что, когда в то утро в отеле в Скооне у него появилось чувство, будто поющие пески на самом деле где-то существуют, он должен был ассоциировать их именно с Аравией. Где-то в Аравии были пески,