Поющие пески

так что мы попробуем со стороны Шарля Мартэна и посмотрим, что это нам даст.
— Замечательно. А может быть, мне поехать с вами?
— Нет, Тэд. Я думаю, что будет лучше, если ты посидишь здесь и примешь на себя верховное командование над прессой. Ты проверишь, все ли объявления напечатаны, и будешь собирать ответы.
— Вы шеф, — сказал Тэд с апатией в голосе. — Но я бы так хотел увидеть Марсель.
— Он совсем не такой, каким ты его себе представляешь, — сказал Грант.
— Откуда вы знаете, каким я его себе представляю?
— Я могу догадаться.
— Ну, ладно. В конце концов я могу сидеть в баре и смотреть на Дафн. Что за смешные имена у девушек в этой стране. В баре сквозняк, но зато я могу подсчитать, сколько раз люди говорят «спасибо», когда обслуживают других людей.
— Если ты ищешь несправедливости, то на Лесестер-сквер ты найдешь ее столько же, сколько и на Каннебьер.
— Возможно, но я хотел бы, чтобы в этой несправедливости было немного о-ля-ля.
— Разве у Дафн этого нет?
— Дафн немного тю-тю-тю. У меня есть ужасное подозрение, что она носит шерстяные панталоны.
— Поскольку сейчас апрель, то в молочном баре на Лесестер-сквер она наверняка вынуждена их носить. Она выглядит симпатичной девушкой.
— Ах, она замечательна. Но не сидите там слишком долго, потому что иначе во мне проснется лев, и я сяду на первый же самолет в Марсель, чтобы к вам присоединиться. Когда вы собираетесь ехать?
— Завтра утром, если достану билет. Подвинься, чтобы я мог дотянуться до телефона. Если мне удастся попасть на самолет рано утром, то, если повезет, я смогу вернуться послезавтра. Если же нет, то, самое позднее, в пятницу. Как у вас пошло с Ричардом?
— О, это прекрасный приятель. Но я немного разочарован.
— Чем?
— Возможностями этой профессии.
— Разве это не доходно?
— Если речь идет о заработке, то, может быть, и доходно. Но, можете мне поверить, все, что видно с другой стороны окна, это собственное отражение на стекле. Как называются те газеты, в которые вы хотите послать объявление?
Грант дал ему названия шести газет с самым большим тиражом и отправил его с пожеланиями, чтобы он проводил время так, как хочет, прежде чем они снова увидятся.
— Я действительно хотел бы с вами поехать, — выходя, еще раз сказал Тэд, и Грант задумался, что более абсурдно: представлять себе юг Франци как большую малину или как нежную мимозу. Потому что именно этим Марсель был для Гранта.
— Франция! — сказала госпожа Тинкер. — И это когда вы только что вернулись из-за границы!
— Может быть, Шотландия это и заграница, но юг Франции это всего лишь продолжение Англии.
— Я слыхала, что это очень дорогостоящее продолжение. Разорительное. Когда вы планируете вернуться? Я купила для вас у Кэрри замечательного цыпленка.
— Надеюсь, что послезавтра. Самое позднее, в пятницу.
— Ага, тогда он не испортится. Вы не хотели бы, чтобы в таком случае я пришла сюда завтра пораньше?
— Думаю, я уйду до того, как ты придешь. Так что завтра ты можешь встать позже.
— Тинкеру это не понравится, ой, не понравится. Но я управлюсь с покупками до того, как прийти. Так что, будьте осторожны, следите за собой и не переутомляйтесь. Чтобы после вашего возвращения вы не выглядели хуже, чем тогда, когда вы уезжали в Шотландию. Надеюсь, вам будет сопутствовать прекрасная погода.
«На самом деле, прекрасная», — подумал Грант на следующее утро, глядя на панораму Франции. С этой высоты, в это хрустальное утро она выглядела, как украшенная бриллиантами мозаика, обрамленная лазуритом моря. Совсем как произведение Фаберже.

Ничего удивительного, что у летчиков в общем-то равнодушное отношение к миру. Что общего имеет мир — его литература, музыка, философия или история — с человеком, который каждый день видит этот мир таким, какой он есть на самом деле: частицей абсурда, сделанного Фаберже?
Вблизи Марсель не был похож на произведение ювелира. Это был обыкновенный, шумный и суетливый город, наполненный нетерпеливыми гудками такси и запахом тухлого кофе. Однако светило солнце, полосатые тенты слегка трепетали под ветром, дующим со Средиземного моря, и мимозы в расточительном количестве демонстрировали свою бледную и драгоценную желтизну. Он считал, что эта картина идеально гармонировала с серо-красными сочетаниями Лондона. Если бы он когда-нибудь разбогател, то он заказал бы одному из самых лучших на свете художников написать для него два полотна: на одном было бы къяроскуро

Лондона, а на другом — яркий, решительный блеск Марселя. Или, может