Предательство Борна

образуя топкие колодцы. Такие колодцы крайне опасны, поскольку ведут себя как зыбучие пески. Человека может засосать в трясину меньше чем за минуту.
Вдруг лейтенант резко умолк. Маленький отряд застыл на месте. Милиционер, шедший первым, обернулся, показывая знаками, что спереди донесся какой-то звук. Все стояли, вслушиваясь в тишину, обливаясь потом.
И тут этот звук раздался снова: приглушенный скрип, словно произведенный трением кожи по камню. Каблук?
Выражение лица лейтенанта изменилось. Теперь он напоминал охотничью собаку, учуявшую добычу. Ковальчук кивнул, и маленький отряд бесшумно двинулся вперед.
Анна Хельд привела машину следователя Овертона в самую убогую часть Вашингтона. Они проезжали перекрестки с давно перегоревшими светофорами и разукрашенными непристойными надписями дорожными указателями. Уже совсем стемнело; на землю опустились пепельные зимние сумерки, накрыв и эти трущобы, и чистые улицы с ровными рядами аккуратных домов, и музеи, и монументы. Казалось, это был совершенно другой город на совершенно другой планете, однако именно его Карим аль-Джамиль знал как свои пять пальцев, именно в нем он чувствовал себя уютно.
Наконец они оказались на Восьмой улице, и Карим аль-Джамиль указал на протянувшееся на целый квартал здание из серых шлакоблоков, на котором еще сохранилась выцветшая вывеска «Эм-энд-Эн кузовные работы». Руководствуясь его указаниями, Анна свернула на потрескавшийся бетонный пандус и остановилась перед стальными воротами.
Карим аль-Джамиль выпрыгнул из машины. Поднявшись к воротам, он бросил долгий, внимательный взгляд вокруг. Фонарей здесь почти не осталось, и повсюду лежали густые тени. Свет попадал лишь изредка от фар машин, проезжающих по Л-стрит севернее и Вест-Вирджиния-авеню южнее. На самой Восьмой улице стояли у обочины две-три машины, и все далеко от пандуса. Тротуары были пустынны; окна домов чернели пустотой.
Достав из трещины в бетоне ключ, Карим аль-Джамиль отпер массивный навесной замок, затем поднял ворота и подал знак Анне.
Та включила передачу и тронулась. Поравнявшись с ним, она остановилась и опустила стекло.
– У тебя есть последняя возможность, – предупредил Карим аль-Джамиль. – Ты еще можешь уйти.
Анна ничего не ответила, даже не шелохнулась, продолжая сжимать рулевое колесо.
Карим аль-Джамиль всмотрелся в ее глаза в свете светлячков-фар проезжающих машин, пытаясь прочесть в них правду. Наконец он махнул рукой, приглашая Анну заехать в заброшенную автомастерскую.
– В таком случае закатывай рукава. Принимаемся за работу.
– Я их слышу, – прошептала Сорайя. – Но свет их фонарей еще не виден. Это хорошо.
– Фади знает, что я ранен, – сказал Борн. – Он понимает, что мне не уйти.
– Но он не знает, что вместе с тобой я, – напомнила Сорайя.
– Что ты намереваешься делать?
Молодая женщина погладила Александра по пятнистой спине, и тот потерся мордой о ее колено. Они подошли к разветвлению. Впереди тоннель разделялся на два прохода. Сорайя без колебаний свернула в левый.
– Как ты меня нашла?
– Так же, как я бы выследила любой объект наблюдения.
Значит, Борн ощущал присутствие Сорайи, даже когда людей Евгения Федоровича поблизости не было.
– К тому же, – продолжала молодая женщина, – Одессу я знаю вдоль и поперек.
– Откуда?
– Я возглавляла одесское отделение, когда ты сюда прибыл.
– Когда я?..
И тут же у него в сознании всплыли воспоминания…
…Мари идет навстречу по вымощенным булыжником улицам, обсаженным раскидистыми акациями. В воздухе висит резкий соленый привкус, принесенный беспокойным морем. Влажный ветерок поднимает прядь волос Мари с ушей, и она трепещет за ней вымпелом.
Он обращается к ней:
– Ты сможешь достать то, что мне нужно. Я в тебя верю.
В ее глазах страх, но также мужество и решимость.
– Я скоро вернусь, – говорит она. – Я тебя не подведу…
Борн пошатнулся под ударом памяти. Раскидистые акации, булыжная мостовая: это же площадка перед конечной станцией канатной дороги. Лицо, голос: он разговаривал не с Мари. Это была…
– Сорайя!
Она подхватила его, опасаясь, что он потерял слишком много крови и не сможет идти дальше.
– Это была