Предчувствие смерти

от дочери, а та смотрела перед собой так, будто ничего не видела.
Дома Вера немедленно отправила детей спать. Взяла детектив, купленный еще на вокзале в Киеве, и прилегла.
Она прекрасно понимала, что будет дальше, и спать не собиралась. Пай залез на кровать, привалился к Вериным ногам своим жарким боком и немедленно заснул. Вот кто счастливец, никаких у него проблем и огорчений…
Минут через сорок в дверь постучал и заглянул Кирилл.
— Мам-Вера, Оля никак не успокоится…
— Иду.
Вера потянулась и отложила книгу. Песик, умаявшись за день, даже не пошевелился и продолжал спать. Набросив халат и не надевая тапок (деревянный пол приятно холодил ступни), она вышла в прохладу веранды. Оля | с заплаканным лицом встала с расшатанного стульчика, прильнула к матери.
~ Ма, ведь она только что была живая! — всхлипывая, с трудом проговорила Оля. — И такая смешная со своими круглыми очками! А теперь ее нет. Я не понимаю, как это?!
— Ну, успокойся Олененок. — Мать ласково погладила ее по голове и плечам. — Пойдем-ка со мной.
Вот и опять, как всегда, нужно собраться. Нельзя попереживать самой, нет на это времени и возможности, нужно помогать, говорить, говорить. Приводить в чувство. Ну что ж, если не можешь быть счастливой, быть нужной — тоже неплохо.
Они зашли в кухню, включили свет.
— Так, — скомандовала Вера, — Кирилл, задерни шторы, чтобы комары не налетели. Теперь наточи нож и тонко порежь мясо. Я пока приготовлю кляр. Начало второго ночи, самое время состряпать и поесть отбивные! Аты, дочь моя, сидя на вот этом стульчике у раковины, чисти и мой картошку. И слушай меня.
Вера ловко взбивала вилкой в фарфоровой чашке смесь из яйца, муки и воды. И продолжала говорить, пока дети покорно выполняли все ее распоряжения.
— Ну так вот. Смерть всегда страшна, а внезапная — еще больше. Вот только что был человек, ты его еще видишь и слышишь в своем воображении, а его уже нет. Оборвалась ниточка. Тоненькая, правда, так как познакомиться по-настоящему вы еще не успели. А представляешь, сколько нитей — даже не нитей, а канатов — рвется, когда внезапно умирает близкий кому-то человек? Сколько его друзей, знакомых, сотрудников, родственников и соседей почувствуют то, что ощущаешь сейчас ты? Только многократно сильнее. Так что я тебя отлично понимаю, Олюша.
— Ты же доктор, ты привыкла, — сказала Оля почти спокойно. Чистка картошки ее почему-то приводила в чувство.
— К смерти привыкнуть нельзя, и никакие доктора, никакие даже вроде равнодушные к ней санитары не привыкают. Они просто переключаются, и все. Но мы сейчас не о том. к смерти вообще лучше всего относиться без страха, а со спокойствием исследователя. Страхи относятся к сумеркам, значит, надо что? — надо включить внутри себя свет. То есть знание. Тогда сумерки исчезают. Мудрее всего относиться к смерти так: к чужой — с достаточной долей сочувствия и сопереживания, но без страха. А страх появляется, так как смерть другого напоминает о своей, которая тоже когда-нибудь… Но смерть так же нужна для жизни, как и сама жизнь, и хотя все ее боятся и отдаляют как только могут, жизнь всякой особи, хочешь не хочешь, оказывается более или менее растянутым самоубийством ради вечности рода. Мудрец сказал: «Не боль страшна, а ее ожидание, и не смерть, а лишь мысль о ней. Мудрый не ждет, ибо ждет всегда». И бояться перестаешь, если понимаешь и все это, и то, что страх — это боль психики, не более того.
Отбивные с картошкой уже весело трещали на сковороде, и на душе становилось парадоксально хорошо, и хотелось есть, и может быть, еще чаю. А Вера продолжала:
— Был у меня пациент, несколько лет проживший в паническом ожидании смерти. По-научному называется танатофобия. Молодой парень, между прочим. Перенес сложнейшую операцию на сердце, по каким показаниям — этого вам знать не нужно, С тех пор вел себя, как та самая пуганая ворона, которая не то что куста — всего на свете боится. Началось с кардиофобии. Малейшее сердцебиение — и все: дурнота, головокружение, страх смерти. Сам себя записал в инвалиды, не мог в одиночку ездить в транспорте, особенно в метро. В лифте тоже, это уже называется боязнью замкнутого пространства — клаустрофобией. Я с ним столько промучилась — убеждала всячески, гипнотизировала, пичкала формулировками словесных самовнушений, уговаривала дружить со своим сердцем, доверять ему, полюбить его, как ребенка, и простить ему все его страхи. Но он был очень зажат. Не выпускал из рук мобильный телефон, время от времени норовил лечь в какую-нибудь клинику под надзор врачей. Там ему терпеливо объясняли, что с сердцем у него все в порядке… Однажды на Новый год что-то случилось в его доме с отоплением. А живет он в здании, где в бойлерную попасть