Предчувствие смерти

называют депрессивные состояния, по распространенности скоро обгонит даже простуду. Я этому, правда, не очень-то верю…
— А как можно определить депрессию? — спросил Андрей.
— Это после, слишком специальное… — Вера, задумчиво смотревшая на море, обратилась к мужчинам. — Разве не стоит заниматься недугом, который, с одной стороны, выглядит вполне безобидно? Подумаешь, плохое настроение! А с другой стороны — серьезное заболевание. Ведь порой она служит неким катализатором. Депрессия, подлая, прокладывает за собой путь всем остальным болячкам: сердечно-сосудистым, гастритам, холециститам, язвам всяким, гипертониям.
— И ты это лечишь? — Иван, как ребенок, завороженно смотрел на Веру.
— Конечно, — ответил за нее Андрей, — вспомни женщину с сыном на пляже…
— Лечить — лечу, — сказала Вера. — Но я не волщеб-ница. Иногда получается, иногда нет. Очень мещают сами люди, их трусость и лень,
— Это как?
—Да ведь гораздо легче валяться и ничего не делать. Проще заснуть и не просыпаться. Лечь на диван и лежать сутками, разговаривая с собственной тоской. Думать, что ничего хорошего уже не будет, любовь прошла стороной, успех и богатство достались другим, а жизнь тащится, словно скрюченная старушонка. Нужно иметь смелость бороться с обстоятельствами, но еще большую — чтобы бороться с собой. Мои пациенты, чередой проходящие год за годом у меня перед глазами, иногда кажутся мне одним и тем же человеком. Лица сливаются, проблемы у всех похожие. Часто приходят по второму и третьему разу: доктор, а вот тут я недопонял, а вот это не получается… Объясняешь одно и то же, втолковываешь, внушаешь… Прямо хоть самой ложись на диван! — вздохнула Вера.
— Не надоело вытаскивать? — спросил Андрей.
— А я зову на помощь других докторов, — улыбнулась Вера, — причем всем известных.
— Тобто? — заинтересовался Жаровня.
—Доцента Время, фельдшера Движение, академика
Искусство, медсестру Природу. И уж если они не помогают, тогда зову доктора Лекарство. Людей, по-настоящему страдающих от депрессии, тех, кому нужна серьезная помощь, — немного. Большинство ленивых, просто не любящих самих себя. Не понимающих. Неграмотных психологически…
— А вы все о том же! — весело плюхнулась на скамью Ольга.
— Где твой муж? — спросила Вера.
Кирилл внезапно появился.
— Был выброшен за борт, но меня подобрал капитан, и я спрятался на капитанском мостике от Ольки-людоедки.
~ Мам! Скажи ему, чтоб не дразнился! Какая я ему людоедка?
— И почему это детям разрешают вступать в брак? Вам нужно еще в детский сад ходить.
— Ну, ма!
— Хорошо. Ты не людоедка, ты маленький зеленый спиногрыз. Так подходит?
— Не совсем.
— Мам-Вер! А о чем вы тут беседовали, пока мы гонялись друг за другом по «Титанику»?
— Типун тебе на язык, Кирюха! — суеверно перекрестился Иван. — Мы с твоей тещей говорили о всяких психических болячках.
— Это, наверное, потому, что Екатерина Павловна…
— Действительно. — Андрей достал пачку сигарет и, закурив, продолжил свою мысль: — Мы все то и дело вспоминаем ее гибель.
Так в разговорах, морских впечатлениях, отдыхе в прибрежных шашлычных, где они лакомились копченой осетриной под красное вино и пиво, наслаждаясь чистотой морского воздуха и феодосийскими красотами, прошел весь день.
Вечером, наполненные впечатлениями, Вера с молодоженами вернулись к себе. И тут их ждало очередное неприятное происшествие.
Все в их доме было перевернуто вверх дном, словно по маленькой квартирке прошел ураган. Вещи были разбросаны, подушки дивана перевернуты, из рюкзаков и сумок все было вытряхнуто. Вера устало присела на кухонную табуретку. Дети растерянно смотрели по сторонам.
— Ну ни фига себе! Вот это погуляли, — сказала Ольга.
— Нужно проверить, что украли. — Всегдашняя докторская способность сосредоточиться в сложной ситуации не подвела Лученко и сейчас.
— Нет моего найковского спортивного костюма, — покопавшись в вещах, констатировал Кирилл.
— Пропало мое обручальное кольцо! — жалобно простонала Оля.
— Что ж ты его не носишь?! — протянул расстроенный Кирилл.
— Тихо, тихо. Нам сейчас нельзя ссориться. Мы не виноваты, что нас ограбили. — Вера перекладывала вещи, лицо ее было бледным и напряженным.
— Я его не носила, чтоб руки ровно загорали, — со слезой в голосе оправдывалась Оля.
— Горе ты мое луковое, — сменил гнев на милость муж, — ничего, заработаем на новое.
— Мама! Из наших с Кирюшей тряпок ничего не взяли, кроме его костюма. О, вот еще и плеер… Точно, пропал. То есть украден… А твои вещи целы?
— Мои тоже не взяли, только переворошили, словно что-то