Сады Семирамиды и подвалы НКВД, царские сокровища и нищета изгоев, мужество сильных духом и беспредел властей предержащих.. События дней нынешних и давно минувших, людские судьбы, любовь и ненавсисть — все сплелось в тугой узел, распутать который невозможно. Это по силам лишь таинственному киллеру по прозвищу Скунс и секретной службе по борьбе с преступностью «Эгида плюс».
Авторы: Семенова Мария Васильевна, Разумовский Феликс
потрудиться. Ну а сейчас займемся плавающими ребрами…
— Делов не знаю! — От ужаса Михаил Борисович говорить не мог, он визжал шепотом, и в щелках его глаз тоска затравленного зверя мешалась с болью. — Мое дело было звякнуть, и за чувыми спецом притаскивались люди. Я просто мокрощелок подгонял, не трюмил, не мокрил, мне вообще бабы до фени.
— Давай телефон. — Мучитель взялся за горкинский бенефон и, услышав мелодичный женский голос: «Вы набрали несуществующий номер», помрачнел: — Ну а высокие блондинки с вывернутыми матками тебе тоже до фени? — Он нажал кнопку повтора и поднес трубку к уху Михаила Борисовича. — Обманываешь меня, а ведь это грех… — Резко выхлестнув ногу, киллер вдребезги разнес зеркало и, выбрав осколок посимпатичнее, с ходу распорол им горкинскую щеку. — Годится, режет нормально… Не нравишься ты мне, надо тебя, пожалуй, кастрировать…
Он начал плавно переходить от слов к делу, и это дало немедленный результат. Тело купальщика забилось в судорогах, кровь на его бедрах смешалась с мочой, зато неожиданно открылся фонтан красноречия:
— Это все Макса, пидор гнойный. Он ведь сучара по жизни — полный «минус», но может и телку трахнуть. Надо только, чтоб была она шкапистой и от боли загибалась, а иначе ему никак, трагедия — не стоит. Вот я и подгонял ему белобрысых кобыл. Трюмили их хором, потом Макса телок брал на конус, а я за компанию — его самого.
— Нет у меня к тебе доверия. — Незнакомец сосредоточил свое внимание на операционном поле, и Михаил Борисович дико заорал от подхлынувшей боли. — Да и наука говорит, что бочку ты катишь на своего любимого безосновательно. Что-то все у вас, ребята, делается через жопу, — нельзя так шутить с любовью.
— За книгами кассета. — Лицо Горкина превратилось в страшную, покрытую струпьями маску, из раны в паху сочилась кровь, и он едва не терял сознание от муки, ужаса и ожидания неизбежной смерти. Как все садисты, он панически боялся боли и сейчас, оказавшись на месте своих жертв, с легкостью утратил остатки всего человеческого и желал только одного — чтобы все поскорее кончилось. — На ней все, сам снимал. — Горкин вдруг весь затрясся и, ощерившись так, что из лопнувших губ пошла кровь, с ненавистью прищурился на мучителя: — Давай, сука, не тяни!
— Экий ты горячий, обещанного три года ждут. — Убийца аккуратно вытер стеклянный скальпель. — Охладись немного. — Он пустил на лицо купальщика струю воды и отправился на поиски кассеты.
Она нашлась без особых проблем — за собранием сочинений великого гуманиста графа Толстого, по соседству с роскошной, в тяжелом телячьем переплете Библией, отпечатанной брюссельским издательством «Жизнь с Богом».
«It’s a Sony» — роскошный моноблок охотно засосал кассету в свое нутро, телевизор ожил, и, сразу окаменев от увиденного, киллер с полчаса не отрывал от экрана глаз.
Потом врубил ускоренный просмотр и отыскал то место, где депутат при помощи опасной бритвы насиловал подружку кольчугинской сестры. Хозяйственный законодатель для этих целей приспособил ванну, в каких обычно держат разделанные туши, и, запустив покадровый режим, Скунс убедился, что это не монтаж и не подделка. Не вызывал сомнений и горкинский голос за кадром: «Вот сука рваная, испоганила весь палас». Киллер задержал дыхание и, вытащив кассету, вернулся в ванную. Там все было по-прежнему — журчали струи, стонал подраненный купальщик, и, выключив воду. Скунс наклонился над ним:
— Кто такой Колун?
Глаза киллера, прищуренные, с размытыми пепельно-серыми зрачками, напоминали бездонные провалы, и это было так страшно, что Горкин попытался сжаться в комок, но тут же заорал от невыносимой боли в сломанных ключицах:
— Макса в курсах, а я не при делах, на линию выходил по телефону… — И внезапно он сорвался на крик: — Хорош мне душу мотать, ты, гнида позорная…
— Уговорил, не буду. — Ждать окончания монолога Скунс не стал, посмотрел на часы и сделал быстрое движение рукой, отчего оратор, свесив голову набок, замолчал.
Навсегда. Наступила тишина, лишь водяные капли сбегали с горкинского уха на дно джакузи, да в «Панасонике» больной преемник Фигаро брил наголо девицу, способствуя процессу веселой песней:
— В подворотне нас ждет маниак…
«Педикулез у нее, не иначе».
Скунс вытащил из сумки запечатанную емкость, скрутил герметичную крышку и, стараясь не дышать, начал поливать едко пахнущей жидкостью скрюченное в джакузи тело. Повалил обильный пар, засмердело,
