Превосходство Борна

внимания на мелочи, — заметил Алекс, поднимаясь с дивана, и, припадая на ногу, зашагал к кладовке, расположенной у камина. — Если даже по той или другой причине эта атака окажется последней в моей жизни, я все равно ринусь на приступ с криком «ура». Возможно, нам многое удастся расставить по своим местам. — Взяв одеяло и подушку с полки, Конклин повернул назад. — Представь себе, у меня вчера словно предчувствие было, что ты заявишься ко мне. Знаешь, чем занялся я после работы?
— Конечно: а разбитое бутылочное стекло на полу на что?
— Нет, я не об этом, а о том, что было до того.
— О чем же именно?
— А вот о чем. Ни с того ни с сего я вдруг наведался в супермаркет, накупил всякой всячины: мяса, яиц, молока, даже этого клейкого месива, которое зовется овсяной кашей. Помнится, раньше я ее в рот не брал.
— Аппетит, я знаю, у тебя отменный: коль проголодаешься, то и с горой управишься. Чего уж там скромничать!
— Когда мне действительно хочется есть, я иду в ресторан.
— Так к, чему же этот разговор?
— Просто вспомнилось мне, вот и все… Да ты ложись, поспи немного. Диван большой, устроишься удобно. А я пойду закушу. Сварю мяса, а заодно и пару-другую яиц. Да и покумекать хочу еще немного.
— Тебе тоже надо бы поспать.
— Два — два с половиной часика сна это не так уж плохо. Правда, в этом случае нам придется удовольствоваться проклятой овсянкой.

Александр Конклин, преисполненный твердой решимости идти до конца, шел по коридору четвертого этажа Госдепартамента. Его хромота была сейчас не так заметна, да и боль в ноге вроде бы приутихла немного. Алекс отдавал себе ясный отчет в том, что преобразило его. У него появилось дело, благородное по сути своей и требовавшее полной самоотдачи. Он должен приложить все усилия, чтобы достойно справиться со своим заданием, — с блеском, иными словами, если только он способен еще на такое. Само собой разумеется, за несколько часов не восстановишь здоровья, которое месяцами калечил, но мобилизовать свои внутренние резервы он все же сумеет. Залогом тому — его профессиональное мастерство вкупе с праведным гневом. Господи, какая ирония судьбы! Еще год назад он охотился за человеком по имени Джейсон Борн, а теперь вдруг стремится всею душою помочь Дэвиду Уэббу. И все потому, вероятно, что, как оказалось потом, без всяких на то оснований он пытался когда-то убить этого Джейсона Борна. Для него не было секретом, что, оказывая поддержку Дэвиду, он ставит под угрозу собственную жизнь, и все же сознательно шел на риск, считая, что долг превыше всего.
Изложенное выше — лучшее свидетельство того, что не всегда пробудившаяся совесть повергает человека в пучину уныния и пассивного созерцания, порой, наоборот, она придает ему силы и побуждает к действию, возвышая его в его же собственных глазах.
А заодно дает стимул побольше уделять внимания и своей внешности, решил Алекс в развитие этой мысли. Выйдя из дому, он заставил себя пройти несколько лишних кварталов, чтобы осенний уличный ветер разгорячил лицо, на котором годами не показывался румянец. И если к этому прибавить чисто выбритые щеки и отглаженный костюм в полоску, который прежде не надевался месяцами, то придется признать, что он мало походил на человека, которого Уэбб видел ночью.
Сейчас начнется спектакль, и оттого, как он исполнит свою роль, многое будет зависеть, думал Алекс, приближаясь к священным двойным дверям, за которыми находилось святилище — кабинет руководителя службы безопасности при Государственном департаменте.
На оформление пропуска ушло не много времени и еще меньше — на предварительное собеседование. Адъютант, по требованию Конклина, покинул кабинет, и Алекс остался один на один с сурового вида человеком — бригадным генералом, служившим когда-то в армейском центре «Джи-2», а затем вознесенным на высший пост во внутренней системе безопасности Госдепартамента.
Алекс решил сразу же захватить инициативу:
— Я пришел сюда заниматься не межведомственными дипломатическими разборками, генерал… Могу я вас называть генералом?
— Конечно, ко мне всегда так обращаются!
— Скажу откровенно, в беседе с вами мне хотелось бы послать ко всем чертям всю эту дипломатию, будь она проклята! Надеюсь, вы меня понимаете?
— Я понимаю только одно: вы не из тех, кто может рассчитывать на симпатию с моей стороны.
— Нравлюсь я вам или нет — это меня мало заботит, — признался Конклин. — Зато меня глубоко волнует судьба одного человека, Дэвида Уэбба.
— А что с ним стряслось?
— С ним?.. То, что, судя по вашей реакции, вы знаете этого человека, не вселяет в меня особых надежд. Итак, что же все-таки происходит, объясните мне, генерал.