Превосходство Борна

воспроизвести детали: волосы, согласно их показаниям, не то темные, не то светлые, глаза или карие, или голубые, или разного цвета, кожа или бледная, или загорелая, или в каких-то пятнах, одежда — добротная, ладно сидевшая и мягких тонов, если события разворачивались в дорогом ресторане с приглушенным освещением, или измятая и мешковатая, если местом действия служила вдруг та же набережная или тот же притон в том или ином городе.
Умение перевоплощаться — это именно то, что так нужно было Дэвиду Уэббу сейчас. Перевоплощаться легко, без особых усилий и без всяких не нужных никому выкрутасов. Он доверится сидящему внутри него «хамелеону». И, не страшась свободного падения, пойдет путем, указанным ему Джейсоном Борном.
Отпустив «даймлер», Дэвид первым делом направился в отель «Пенинсула» и, сняв там номер, спрятал свой «дипломат» в гостиничный сейф. Зарегистрировался он по третьему фальшивому паспорту, полученному им от Кактуса: если кто-то попробует его отыскать, то сможет руководствоваться в своих поисках лишь тем именем, под которым Уэбб остановился в «Ридженте»: никакой другой зацепки у него просто не будет.
Сложив ту немногую одежду, что могла ему понадобиться, в сумку, он вышел быстро из номера и, воспользовавшись служебным лифтом, выбрался на улицу. Из «Риджента» Уэбб не стал выписываться: если кому-то вздумается вдруг поискать его, пусть он займется этим там, где его уже и след простыл.
Устроившись в «Пенинсуле», Дэвид выкроил время перекусить и пробежаться по магазинам до наступления вечера. Когда же на землю спустится мрак, он будет уже в Городе-крепости — еще до того, как часы пробьют полдесятого.
Приказывает теперь Джейсон Борн, а Дэвид Уэбб лишь выполняет команды.

Город-крепость не был опоясан стеною и все же столь резко отделялся от остального, лежавшего окрест него мира, будто его окружала надежная, из стали ограда, уходившая ввысь аж до самых небес. На первый взгляд этот район являл собою обширный, забитый людьми рынок, раскинувшийся вдоль улицы напротив выстроившихся шеренгой мрачноватых доходных домов — жалких, беспорядочно громоздившихся друг на друга лачуг, при виде которых невольно возникало ощущение, что весь этот трущобный комплекс может рухнуть в любой момент под собственной тяжестью и тогда на этом месте не останется ничего, кроме груды камней. Но совсем иная картина открывалась тому, кто, спустившись вниз по короткой лестнице во чрево сей преисподней, обнаруживал вдруг ниже уровня земли выложенные булыжником улочки, переходившие то и дело в туннели, проложенные под полуразвалившимися строениями. В этих убогих каменных коридорчиках, где мало что можно было разглядеть при тусклом свете голых лампочек, свисавших с болтавшейся на стенах открытой проводки, живших подаяниями убогих калек теснили полуобнаженные проститутки и уличные торговцы наркотиками. Сырой воздух пронизывал омерзительный смрад. Все вокруг давно уже прогнило и обветшало: время делало свое дело, усугубляя и без того тяжкое положение этих людей.
Узкие полутемные лестницы вели тут и сям из этих грязных расщелин-клоак в неухоженные развалюхи квартиры, возведенные, как правило, в три этажа, из коих над землей находилось лишь два. В крохотных комнатушках продавали разнообразнейшие наркотики и тут же оказывались сексуальные услуги. Полиция закрывала на все это глаза — с молчаливого согласия всех политических партий: мало кто из местных властей отважился бы заглянуть в сей вертеп на самом дне Города-крепости, бывшего для колонии бельмом на глазу. Этот злачный мирок жил своею собственной жизнью. И изменить тут что-либо едва ли было возможно.
На рынке же, разместившемся вдоль зловонной, усеянной кучами мусора улицы, где запрещалось всякое движение транспорта, жались один к одному грязные столы, втиснутые между закопченными прилавками. Рядом с горами лежалого или краденого товара клубами валил пар из огромных чанов кипящего масла, в которое то и дело швыряли сомнительного вида кусочки мяса четвероногих животных, птиц и змей, чтобы вскоре вычерпать их, разбросать по газете и тут же продать подвернувшемуся покупателю. Толкаясь при тусклом свете уличных ламп, люди переходили от одного продавца к другому, шумно торговались, поднимали и сбивали цену, покупали, а то и продавали. Тут же разместились и неопрятные с виду мужчины и женщины, чей нехитрый товар был разложен на тротуаре. Они сидели на корточках за выставленными на обозрение безделушками и дешевыми украшениями, выкраденными в основном из портовых доков, и за плетеными клетками, в которых копошились целые скопища жуков и порхали крошечные птички.
На низкой деревянной скамье у входа на этот экзотический, не блиставший