Превосходство Борна

по-быстрому организовать все это, я бы предпочел лично переговорить с ее врачом. Это был бы оптимальный вариант.
— А проведенное вами обследование так и не дало вам ничего?
— У меня имеются кое-какие предположения, но сказать что-либо определенное я так и не могу. На мои вопросы она отвечает таким примерно образом: вроде болит здесь и вроде болит там. Я попросил утром рентгеновские снимки.
— Да, нелегко вам приходится.
— Неважное дело, майор!
Все вы поступаете так, как я и думала. Боже милостивый, ну и голодна же я! Вот только выберусь отсюда, — а это непременно произойдет, — и буду есть тогда часов пять подряд… Дэвид, ты понял меня? То, что я говорила тебе? Деревья, покрытые темно-зеленой листвой, — это клены. Все так просто! Так легко расшифровывается! Кленовый лист — эмблема Канады. Национальный флаг с изображением кленового листа всегда развевается у здания канадского посольства! Правда, здесь, в Гонконге, посольства нет, но зато есть консульство. Вспомни же в связи с этим, что сделали мы в Париже, мой дорогой! Нам было страшно тогда, но это не должно повториться сейчас… Я знаю кое-кого. Когда-то в Оттаве я консультировала многих людей, которых потом разбросало по всему свету. Твоя память затуманена, моя любовь, моя же — нет… Ты должен понять, Дэвид, что люди, с которыми я имела дело тогда, не очень-то отличаются от тех, кто держит меня в данный момент в плену. В каком-то отношении, конечно, это роботы, но среди них попадаются и такие, кто способен задумываться об истинном положении вещей и вопрошать себя в недоумении, в чем же суть выполняемых ими заданий. Но все они строго придерживаются устава, мой дорогой: ведь стоит только нарушить его, и им дадут плохие характеристики, а это порой еще хуже для них, чем увольнение со службы, — что тоже случается, хотя и редко, — поскольку означает задержку в продвижении по службе и возникновение своего рода тупиковой ситуации, когда человек начинает вдруг ощущать себя невольником… Что же касается моих тюремщиков, то они добры ко мне, ведут себя со мной исключительно вежливо, и у них такой вид, словно они испытывают замешательство от сознания несуразности того, что им приходится выполнять. Но приказ есть приказ. Они думают, что я больна, и беспокоятся обо мне. Искренне беспокоятся. Они не преступники и не убийцы, мой сладкий Дэвид! Они чиновники, делающие то, что им прикажут! Просто чиновники, Дэвид! За всеми теми невероятными вещами, которые происходят здесь, стоит само правительство! Я это знаю! Эти люди как раз из тех, с кем я работала много лет. Я сама была одной из них!

Мари открыла глаза. Дверь была закрыта, комната пуста, но она знала, что снаружи находится охранник: ей было слышно, как майор-китаец отдавал тому какие-то распоряжения. В ее палату разрешалось заходить лишь врачу-англичанину и двум сиделкам, которых охранник знал в лицо и которые должны были дежурить тут всю ночь, до самого утра. Она доучила уже здешние правила и рассчитывала, воспользовавшись этим, кое-что предпринять.
Она села в постели — Боже, как же я голодна! — и слегка развеселилась при мысли о том, что ее соседей в Мэне будут теперь расспрашивать о курирующем ее враче: со своими соседями она была едва знакома, а врача у нее не имелось. В университетском городке они пробыли меньше трех месяцев. Приготовления Дэвида к летней сессии, проблемы, связанные с арендой дома, выяснение, какой должна быть супруга нового адъюнкт-профессора и каковы вытекающие из этого ее обязанности, беготня по магазинам, готовка и уборка, — в общем, тысячи и десятки тысяч вещей, которые приходится делать женщине по дому, — все это попросту не оставляло ей свободного времени, чтобы помнить о врачах. Слава Богу, они и так уже провели с эскулапами целых восемь месяцев, но кроме Мо Панова ей никого из них не хотелось видеть.
С нею рядом тогда был Дэвид, старавшийся выбраться из персонального своего тупика, как говаривал он не раз, скрывая изо всех сил испытываемую им боль, и радовавшийся любым проблескам в еще не оправившемся от шока сознании. О Боже, с какой жадностью набрасывался он на книги! С чувством глубокого удовлетворения констатировал Дэвид тот факт, что он восстанавливал в памяти целые исторические эпохи, что, однако, никак не компенсировало того, что из прошлой его жизни многое для него до сих пор оставалось загадкой. Как часто по ночам слышала она шорох матраца! Она понимала, что он встает с постели, чтобы остаться наедине со своими неясными мыслями и возникавшими в его подсознании смутными образами. Переждав несколько минут, она спускалась по лестнице в холл и садилась на ступеньки, вслушиваясь в темноту. И однажды, впервые за долгое время, это случилось: ей послышались тихие рыдания сильного,