Презумпция виновности

кинула всесильного мужика. Вот скажи, если бы аферу, из-за которой мы познакомились, спланировал не ты, что бы со мной сделал, когда нашел?
   Дан вздохнул и с досадой кивнул, признавая ей правоту:
   — Утопил бы в море.
   — «И каждый сам себе Герасим, и топит сам свою Муму»… — чтобы скрыть холодок, змейкой скользнувший вдоль позвоночника, Соня попыталась отвлечься, но не особо получилось. — В Тюмени залива нет, но труп тоже есть, где припрятать.
   — Ладно, с этим разобрались, почему сейчас? — а ведь испугалась, когда он признал, что может идти на крайние меры. Надо было промолчать… Или соврать.
   — У Марата были очень тесные связи с милицией. Сомневаюсь, что за это время они сильно ухудшились…
   — Мельников.
   Вот теперь картинка начала складываться — и тишина со стороны этого козла, и резкая активность давних врагов Золотца выглядели естественно.
   — У меня другого предположения нет, — Соня прислушалась к шуму за дверью, но вставать не хотелось, хотя и понимала, что у Дана много дел.
   — Точно?
   — Дань, в остальном моя жизнь скучна и обыденна. Ну, кроме связи с тобой.
   — Что-то похожее ты говорила, когда мы летели из Хабаровска. Почему ты морщишься?
   — Да нормально все, просто живот болит, — ещё одна сторона совместного проживания, которая Соню вроде и не смущала, но заставляла чувствовать себя неуверенно — тут не скроешь, что к тебе пришла «красная армия», которая, как известно, всех сильней.
   — Может, таблетку выпьешь? — в особенностях женского организма он был не силен, но бледноватое лицо Сони отчетливо намекало, что ей сейчас не очень хорошо. И как тут помочь, он не знал. Проще с этим Маратом разобраться…
   — Не хочу, само пройдет. Что ещё ты нашел про меня? — следом за первой туфелькой на пол отправилась и вторая.
   — Все, что можно было, не привлекая особого внимания, — раз уж зашел об этом разговор, то можно спросить кое-что, не совсем укладывающееся в его представление о Соне. — Если я правильно понимаю, приемные родители просто выкинули тебя из семьи, как ненужную вещь. Но ты уже несколько лет содержишь больную мать и сестру, которая за ней присматривает. Почему?
   Не став обуваться, девушка сбросила его руку со своего плеча и прошла к столу, чтобы забрать мобильник.
   — С чего тебя так заинтересовал этот вопрос? — её голос был глухим, словно и говорила через силу.
   — Хочу понять, почему ты их простила, — хотя сейчас от Золотца почти ощутимо веяло холодом, да и по степени открытости она могла поспорить с захлопнувшейся ракушкой, ему хотелось услышать ответ. Понять, настолько ли она ему доверяет, чтобы рассказать что-то совсем личное. — Ты же из тех, кто очень редко дает второй шанс.
   — Я его никогда не даю, — прозвучало это с некоторым предупреждением, но Даниила не остановило.
   — Пусть для них ты была неродной дочерью, но вы же прожили вместе сколько? Почти пять лет? А потом они тебя отправляют в интернат, и после выпуска вообще не помогают. Я хочу понять, почему ты чувствуешь себя обязанной их содержать.
   — Потому что они могли отдать меня в детский дом почти сразу, — Соня резко повернулась, глядя с горечью и отчуждением. Или он это видел из-за того, что хорошо успел её изучить? — Приемные родители оказались намного умнее меня, они уже через пару месяцев поняли, что за мной никто не придет. И пытались объяснить это, а я их за такие слова ненавидела. Всей душой. Как думаешь, легко полюбить ребенка, который терпеть тебя не может и всячески подчеркивает, что это не его семья? Вот и они не смогли… Я не виню их в этом, просто так карта легла.
   — Бред! — Дан так быстро подошел к Соне, что она, не особо задумываясь, села на стол, пытаясь отодвинуться. — Тебя было пять лет. Пять! Ребенка передали совершенно незнакомым людям, естественно, что сначала было тяжело, но у них есть свои дети, должны были понимать, что с тобой происходит. Значит, так хотели, чтобы стала их дочерью.
   — Дань. Извини, но это не твое дело, — даже то, что он явно зол, не особо настораживало, хотя инстинкт самосохранения попытался что-то тихонько вякнуть, но остался не услышанным. Настолько явная попытка влезть ей в душу и переворошить там все, заставляя заново вспоминать и переживать, оказалась неожиданно болезненной.
   — Даже так… — он наклонился, заставляя Золотце откинуться назад, почти ложась на бумаги. — Ну, давай, обрисуй, где эти границы, за которые мне — ни-ни.
   — Ты прекрасно понял, о чем я говорю.
   — Естественно. Моё дело — помочь разобраться с тем, кто, при возможности, такую жизнь устроит, что у тебя фантазии не хватит её представить.
   — У меня все в порядке с фантазией. И что он делает с теми, кто не оправдал