Прикосновение

норм», комитет оплачивал все расходы, включая даже лимузины, встречавшие их в аэропорту. Те же, кто выступал против, должны были добираться к месту назначения собственными средствами.
Итак, Алан добрался «собственными средствами» из национального аэропорта и остановился в отеле «Кристал-Сити» что в Арлингтоне, где получил номер с видом на Потомак. Вечер был холодный и ясный; из окна Алан наблюдал за облитыми светом реклам силуэтами небоскребов на дальнем берегу реки, отражающихся в покрытой рябью воде.
Он терпеть не мог путешествовать — у него возникало чувство изолированности, оторванности от работы и от дома, как будто вдруг в его организме выключили рубильник и он переставал существовать. Алан встряхнулся — он не переносил этого ощущения.
Открыв свою дорожную сумку, он вытащил бутылку виски и, откинувшись на кровати со стаканом в руке, уставился в телевизор, ничего не видя перед собой.
Нет смысла обманывать себя: он нервничал, боясь завтрашнего дня. Ему еще никогда не приходилось давать показания перед каким бы то ни было комитетом, тем более перед таким, где председательствует свирепый сенатор Джеймс Мак-Криди. Какого черта, спрашивается, он согласился участвовать в этом? Чтобы его поджаривала на своем вертеле шайка политиканов? Очевидно, он сошел с ума. А во всем виноват этот Майк — о, пардон, член Конгресса Свитцер. Если бы он не втянул Алана в эту авантюру, Алан бы сейчас спокойно лежал дома, в собственной постели, и смотрел телевизор.
Но нет, это все чушь собачья. Алан отлично понимал, что на самом деле ему некого винить за то, что он оказался здесь, кроме как самого себя. Он искал возможность выступить против «Свода норм медицинского обслуживания», и вот Майк дал ему такую возможность.
Но что это выступление даст?
Алан усмехнулся. «Может быть, я принадлежу к вымирающему роду врачей-одиночек… что-то вроде динозавра…» Врач, практикующий в своей области; старающийся установить личные отношения с пациентами, завоевывающий их доверие, вступающий с ними в личный контакт; врач, к которому они могут обратиться со своими жалобами и проблемами, которого они приглашают, когда заболевают их дети, имя которого значится в списке тех, кому эти люди посылают поздравительные открытки к Рождеству.
Что ж предлагает ему новый законопроект? Пациент номер такой-то обслуживается врачом таким-то — чиновником, который работает на правительство или на клинику, обследует «X» пациентов в час в течение «У» рабочих часов в день, а затем подписывает бумаги и отправляется домой, как любой другой чиновник.
Нельзя сказать, чтобы Алан был абсолютно безразличен к преимуществу фиксированного рабочего дня — от девяти утра до пяти вечера. Нормальные часы работы, гарантированный доход и льготы, никаких вызовов среди ночи или в воскресенье вечером, в разгар спортивных игр. Все это очень заманчиво…
Но это, пожалуй, приемлемо скорее для роботов, а не для таких динозавров, как Алан.
Свитцер выступал в качестве защитника прав американских врачей, но сколько в этом выступлении было искреннего и сколько притворного, Алану трудно было сказать. Он был знаком с Майком еще со времен их совместной учебы в Нью-йоркском университете. Они были довольно хорошими друзьями до тех пор, пока после защиты дипломов не разошлись в разные стороны: Майк — по юридической части, а Алан — по медицинской. Майк всегда считался очень приличным парнем, но теперь, занимая достаточно высокий пост, он просто не мог не следить за тем, откуда и куда дует ветер.
И, конечно же, он хорошо знал, какой линии придерживаться: как в городском Отделе здравоохранения, так и на национальном уровне, где он сталкивался с сенатором Мак-Криди. В какой мере противостояние законопроекту о «Своде норм медицинского обслуживания», поддерживаемому Мак-Криди, определялось его личными убеждениями, а в какой-то тем, что Мак-Криди и глава городского Отдела Каннигхэм были членами другой партии, нежели Мак-Криди.
Алан этого не знал и посему его позиция была уязвима. Однако в настоящий момент ему приходилось доверять Свитцеру, поскольку у него не было другого выбора.
«Итак, завтра я положу свою голову на плаху…»
Слушания начинались очень рано — в 7.00 утра. Поэтому Алан выключил телевизор, разделся, налил себе еще порцию виски и, погасив свет, лег спать. Поначалу он попытался поймать по радио какую-нибудь старомодную музыку, но слышимость была плохой, и ему пришлось засыпать в тишине. Алан чувствовал, что ему придется запастись терпением, потому что было ясно, что ему предстоит та еще ночь.
Это случалось всякий раз, когда ему приходилось уезжать из города: первую ночь он неизменно мучился от