Принц из-за моря

варваров, в длинное платье с узкими рукавами. Впрочем, на его стоимости это не сказалось. Оно было пошито из константинопольского шелка, с вытканными яркими цветами. Ноги королевы были обуты в кожаные туфли, сплошь расшитые золотыми нитями и жемчугом, а за массивное ожерелье на шее можно было полгода содержать местный гарнизон.
— Так, значит, это тебе, мальчик, предстоит залить кровью половину Галлии?
Королеве, которая приходилась родной теткой герцогу баварскому Гарибальду, было около шестидесяти, и выглядела она довольно скверно. Жить ей, явно, оставалось совсем недолго. И как королева смогла проделать столь длинный путь из предместий Милана? Ведь именно там она и жила последние три года после того, как ее сумасшедшего сына свергли лангобардские герцоги.
— Я всего лишь хочу забрать то, что принадлежит мне по праву, королева, — упрямо посмотрел на нее Добрята. — Вам ли не знать, каково это, жить в изгнании.
— Все хотят взять свое, — проскрипела Теоделинда. — Но все время берут чужое. Ваша жадность ненасытна. Вы убиваете за власть и золото. Вы губите свои бессмертные души из-за призрачной мечты!
— Королева! — поморщился Исаак, который прервал ее брюзжание. — У нас была договоренность! Не забывайте об этом! Вы едете с молодым королем к римскому епископу, а император позаботится о вашем сыне. Он уплывет в Константинополь и не будет ни в чем нуждаться до конца дней своих. Не забывайте, он все еще законный король, а потому его убьют тут же, как только он высунет свой нос за ворота Равенны.
— Я все помню, Исаак, — скривила морщинистое лицо Теоделинда. — Я готова взять этот грех на душу ради сына. Я сделаю все, что нужно.

Двумя месяцами позже. Сентябрь 628 года. Солеград. Словения.
Муравейник, в который превратился Новгород, напомнил Само давно забытую родину. Местная жизнь не отличалась динамизмом. Скорее наоборот, она была тягучей, как мед, а изменения в ней проходили десятками, а то и сотнями лет. Даже одежда менялась так медленно, что плащ, доставшийся от прабабки, был вполне актуален, если доживал до столь почтенного возраста. Мода существовала лишь в Константинополе, да и то в среде богатых бездельников, выходивших на прогулку в неописуемо пестрых одеждах, которые вызывали неизменный интерес плебса. Нечасто увидишь на ком-нибудь половину Священного Писания, вытканного золотом.
А вот в Новгородском княжестве последним писком моды была шинель из плотного сукна, которое в прошлой жизни князя называлось сермягой. Ткань была грубой, плотной, но довольно ноской и теплой. Шить ее было тяжело, а потому шинельная мануфактура заказами была завалена на год вперед. Впрочем, летом шинели были убраны до зимы, и воины щеголяли в рубахах из холста. Вот и вся мода. Впрочем, князь подумывал о том, чтобы ввести погоны. Рядовой воин не должен выглядеть так же, как сотник. Люди тут были не только простыми, но и весьма обидчивыми. Они были падки на яркие погремушки, словно дети, а потому белый плащ стал недостижимой мечтой каждого мальчишки из словенской веси.
В Солеграде жизнь текла куда медленнее, чем в столице. Неприступная крепость понемногу превращалась в город, а жупана Горазда очень аккуратно, чтобы не обидеть, от военного командования отодвинули. Тут стояла сотня пехоты, которая менялась раз в год. На Горазде осталось руководство гражданской администрацией и соляные копи, которые и без военных дел забирали все его время без остатка. Старый друг заплыл жирком, но могучей стати не растерял. Сытое пузо и оплывшие плечи делали его похожим на медведя, только медведя не по-звериному хитрого и безжалостного. Наличие соляных копей давно уже не было секретом для соседей, но по уговору с герцогом Фриульским местность на день пути оставалась безлюдной, а все, кто имел глупость пройти тут без пропуска, шли рубить соль в шахты. Поголовье короткомордых аланских собак росло, и их щенки разошлись по всем жупанствам парами, словно драгоценность. Тут, в Солеграде, они были особенно свирепы, натасканные на кровь и людей. Горазд оказался талантливым заводчиком, пытливым умом вчерашнего дикаря находя единственно верные решения. Собаки стали его истинной страстью, и он платил, не торгуясь, за особенно удачный экземпляр, привезенный ему купцами. Псы его селекции были куда крупнее, чем те, которых захватили когда-то в разгромленных селениях германцев.
— Хороши! — от души похвалил князь, видя рослых кобелей,