Принцип карате

и кое-какие связи имеешь — это хорошо. И внешность представительная… В общем, будешь меня слушать — без «капусты» не останешься!
И правда, подбрасывал по мелочи — от двадцати пяти рублей до полусотни, в основном за один и тот же несложный спектакль: в назначенное время Золотов важно выходил из высоких дверей горисполкома, неторопливо спускался по ступенькам к Сурену, около которого почтительно переминался с ноги на ногу какой-нибудь ходатай, и барственно цедил всегда одно и то же: «Все что можно сделал. Если не случится чего-то чрезвычайного, вопрос будет решен в ближайшее время». И проходил мимо, к нанятой заранее белой или черной «Волге», на которой за счет Шаха уезжал по своим делам.
Один раз пришлось сыграть более ответственную роль: Шах доставал земляку, близкому другу дальнего родственника, новый автомобиль, и достал по своим черным каналам, но «для авторитета» хотел придать сделке видимость законности. Золотов встретился с ними в вестибюле, пожал вялую руку толстяку с усами-стрелочками, как у злодеев в страшных кинофильмах, дал два пальца Сурену, а тот горячо проговорил: «Дорогой, я тебя никогда не просил, сейчас прошу — помоги моему брату! Фондов нет, лимит исчерпан, подпиши у председателя письмо в порядке исключения!»
Толстяк оценивающе разглядывал Золотова и вежливо кивал.
Золотов взял солидное, на фирменном бланке, письмо, аккуратно вложил в папку, с сомнением покачал головой: «Не знаю, все наряды выбраны… Но ради вас постараюсь! Может быть, удастся в счет следующего года…» Вошел в приемную, угостил шоколадкой знакомую секретаршу, поболтал с ней минут десять, пригласил как-нибудь сходить в кино и вышел, доставая на ходу второе письмо, с разрешающей визой и замысловатой подписью.
Толстяк в полном восторге тряс ему руку и что-то спрашивал у Сурена на своем языке, тот снисходительно улыбался: «Ни в коем случае, это от чистого сердца, просто мы с Валерием Федоровичем большие друзья!» А вечером вручил стольник, не пожадничал.
Золотову нравилось разыгрывать такие представления, да и Шах был в восторге от его артистических способностей.
— С тобой фармазонить хорошо, — скалил он крепкие белые зубы. — Например, бриллианты найденные продавать. Знаешь этот прием?
И подробно рассказывал, как работающие в паре мошенники по-крупному обирают доверчивых людей. Золотов неодобрительно качал головой и брезгливо морщился.
— Чего кривишься? Все одинаковы! — раздражался Шах. — Каждый занимается чем может!
Золотов был не согласен: бизнес — это одно, а уголовщина — совсем другое. Когда Шахназаров рассказывал про знакомого дельца Семена Федотовича по прозвищу Полковник, свободно оперирующего суммами, которые ему, Сурену, и не снились, Золотов слушал как зачарованный и искренне располагался к собеседнику. Но когда сквозь пристойный облик деловика проглядывала уголовная физиономия Ермолая, Золотов пугался, вспоминал лес, могильный овраг, пистолет и начинал жалеть, что вообще связался с этим человеком.
Все кончилось неожиданно. Шах встретил его утром возле работы, завел в проходной двор, сунул в «дипломат» небольшой, но тяжелый пакет из перехваченной шпагатом газетной бумаги.
— Пусть у тебя побудет пару дней. Если… — Смуглое лицо отливало серым, голос напряженный. — В общем, пусть пока полежит, как в сберкассе, до востребования…
Никому не болтай. Отдашь мне или человеку, которого я пришлю. Да, и еще… — Он пристально посмотрел Золотову в глаза. — Я тебя не предупреждаю, это и так ясно, но за сохранность отвечаешь головой. Понял?
Золотев кивнул.
— А что случилось, Сурен?
— Да, может, и ничего. Предчувствие у меня скверное. Или просто нервы разгулялись. Ну, я пошел!
Предчувствие не обмануло Шаха — в ту же ночь его арестовали.
Когда стал известен приговор, Золотов развернул пакет. Он знал, что в нем, но хотел убедиться, насколько велик капитал, волею судьбы попавший к нему на целых восемь лет. Капитал оказался значительным, и он позволил себе запустить в него руку, позаимствовать на время малую толику. Раз, другой, третий… Азартно поиграл на скачках, погудел с восхищенной его щедростью компанией в лучших ресторанах, где улыбчивые знакомые официантки, не особенно скрываясь, обсчитывали самым наглым образом, но изображали такое внимание и почтение к дорогому гостю, что еще получали щедрые чаевые.
Хотел заполнить выпивкой и закусками погреба баркентины «Кейф», но решил пересчитать казну и обнаружил, что спустил уже много. Пришлось остановиться, задуматься. Ничего страшного, восемь лет — долгий срок, все можно возместить. Но вдруг уже завтра в дверь постучит человек от Шаха? Или, чего доброго,