Пришелец

что это фокус! Они действительно имеют огранку додекаэдра! Правильного додекаэдра! Кристалл с осью симметрии 5 порядка!
Тартаковский решительным движением пододвинул к себе микроскоп, и стал внимательно разглядывать препарат полученного Макаровым сплава.
– Молодой человек, как вы сумели синтезировать это? Что у Вас за теория?
– Собственно, ошибка Фёдорова, коллеги, заключается в том, что он допустил тот же промах, что и древние греки, считавшие что натуральные числа исчерпывают описание природы. Это не так…
– Мысль, позволившая мне догадаться о возможности существования кристаллов с «запрещёнными» Фёдоровым осями симметрии, пришла мне в голову тогда, когда я подумал, что может находиться между обычным упорядочением кристаллов твёрдого вещества с регулярной кристаллической решёткой и аморфными твёрдыми веществами, типа стекла, с неупорядоченным расположением атомов. Я решил рассмотреть кристаллические решётки, у которых периодичность в расположении атомов ограничена. При этом вполне существуют «блоки», которыми замощается объём. Но вот упорядоченность этого замощения, кстати, «блоки» прилегают друг к другу плотно, не носит характера строгой периодической последовательности. И нашёл такие «замощения» объёма, которые как раз и обладают «запрещёнными» осями симметрии. Стало ясно, что между обычными кристаллическими решётками, описанными Фёдоровым, и аморфными веществами расположены целые «космосы» промежуточных состояний твёрдого вещества. Я расчитал, при какой группировке атомов могут возникнуть устойчивые конфигурации, аналогичные моим замощениям объёма, точнее расчитал устойчивость «блоков», которыми эти замощения производятся. И нашёл, что в соединениях типа AlCuFe, AlZnMg, подобные блоки могут устойчиво существовать в окружении себе подобных. Правда опыта я не проводил, так что риск был…
– Бесподобно! Матвей, это без всякого сомнения, гениальное открытие, подобное открытию Леверье «на кончике» пера Нептуна! Конечно, нужно многократно убедиться, что это не ошибка… – пробормотал Гольдшмит.
Краска стыда залила лицо Бронштейна:
– Макаров, хорошо, что ты «паркет Пенроуза» не спёр! Трёхмерной мозаикой ограничился…
– Ничего, Митя. Уж двухмерный аналог ктонибудь придумает, – задорно закончил пришелец. Это Митя, опыт. Посмотрим, как это «откровение» тряхнёт мировую науку и промышленность. Есть основания думать, что будут изменения в технологии производства алюминия и сплавов. А может быть, и не будет ничего. Учись, Митя, учитывать влияние открытий на повседневную жизнь, главную ответственность учёного!
– Ну что, товарищи, убедились в справедливости моей гипотезы? – спросил Макаров спустя мгновение поле окончания мысленного диалога. Давайте «ковать Нобеля» «не отходя от тигля»! Ведь синтез этого кристалла событие в мировой науке! А авторитет советской науки за рубежом сейчас откровенно говоря, невысок!
– Матвей, рано ещё посылать статью о твоей гипотезе в научные журналы! – отреагировал Тартаковский, оторвавшись от окуляров микроскопа. Всего один эксперимент, это в серьёзной науке – мало! Вот проведёшь ты десятокдругой синтезов, получишь набор своих «запрещённых Фёдоровым» кристаллов, вот тогда и можно…
– Нет, Пётр Саввич, так дело не пойдёт. Я понимаю, что для твёрдой научной теории фактов маловато. Но и «кропотушничество», что Вы мне предлагаете, в данном конкретном случае недопустимо. Я за авторитет советской науки радею. Ведь идея открытия, судя по реакции Алексея Петровича, буквально «носится» в воздухе. И если Мы, товарищи, «протормозим», его может повторить какойнибудь американец, к примеру. И приоретет будет упущен! Сколько уже было таких случаев с российскими учёными! Так что, давайте, пришите рецензию на мою работу! По крайней мере математически она безупречна!
Макарову пришлось ещё десяток минут уламывать Тартаковского и Гольдшмита, пока они не согласились написать рецензию. Принципиального Тартаковского убедила математика предложенной Бронштейном «расширенной теории кристаллических тел». Которая оказалась вполне понятна Петру Савичу, и в конце концов он и Гольдшмит были вынуждены признать, что выкладки Бронштейна обладают той же степенью безупречности, что и математика Евграфа Степановича Фёдорова.
Опытный в написании научных статей Макаров за час набросал текст, который, благодаря нашедшейся у Гольдшмита копировальной бумаге сразу написали в двух экземплярах, и ещё один эземпляр – на немецком, помог Тартаковскому и Гольдшмиту написать краткую рецензию. Помощь учёные приняли, хотя и не без раздражения, поскольку Макаров беспощадно резал лишние