В настоящий сборник детективных повестей Г. Т. Рябова вошли остросюжетные произведения о правоохранительных органах, о чести, о подлости и долге. Герои, с которыми предстоит познакомиться читателю, не просто попадают в экстремальные ситуации, совершая подвиги или предательства, — они всегда и безусловно идут по острию, их жизнь — вечная и неизбывная проблема выбора.
Авторы: Рябов Гелий Трофимович
три деревянных ящика.
Тоня прижалась к Фаломееву, закрыла глаза. «Иди скорее, эта женщина — своя, она поможет, если что, иди…» — Фаломеев говорил торопливо, нервно, он снова смотрел куда-то в сторону, и, проследив за его взглядом, Тоня увидела Зиновьева, на лице которого, в глазах, был такой нечеловеческий ужас, что в первую секунда она подумала — Зиновьев перепуган видом повешенных, но тут же поняла: он видит Фаломеева, и его страх — отсюда. Зиновьев начал пробираться сквозь толпу, Фаломеев — за ним. Не в силах оторваться от них и уйти, Тоня шла следом, словно на привязи, ощущение, что сейчас произойдет нечто страшное, — нарастало, усиливалось с каждой секундой, все пошло скачками, с провалами: «Иди за мной», — это Фаломеев цедит сквозь зубы Зиновьеву, и слова отчетливо слышны, потом пустота и голос Зиновьева: «Твой Герасимов дурак, напоролся, я все тебе объясню». Потом снова провал, «…выдал, сволочь!» — «Он же немец!» — «Ты выдал!» — «Мне за это орден положен!» И автомат в руках Фаломеева — где он его прятал? — и хрип Зиновьева: «Я вас спасал…» Короткой очереди Тоня не услышала…
Очнулась в знакомой комнате, рядом стояла недавняя женщина и гладила по руке: «Успокойся, чего не бывает, война…»
— Фаломеев? Где Фаломеев?
Неужели осталась одна…
Незримые, неведомые, нескончаемые дни и ночи, сколько их впереди?
Теперь же был вечер, день девятнадцатый…
Глебов подошел к комиссионному в тот момент, когда автобус — обшарпанный «ЗИЛ» без маршрутного номера и таблички с названием остановок — въехал на тротуар и, захрустев осколками облицованных плиток — здесь строили подземный переход к белоснежному зданию на другой стороне улицы, — остановился напротив стеклянных дверей. Странный автобус, и водитель в голубой рубашке без галстука с узкими матерчатыми нашивками на плечах, но Глебов ни о чем таком не подумал, не пришло в голову. Как и всегда, в то удивительное мгновение, когда приближался он к заветным дверям, охватило его сладкое предчувствие: он войдет в магазин и среди скучного однообразия чашек, тарелок, ваз и подсвечников вдруг увидит тот единственный и неповторимый предмет, мечту, который украсит коллекцию, обогатит ее новым смыслом: «всю жизнь несбывшееся зовет нас» — это ощущение ценил Глебов более всего. Толпа густела — то был особый мир, — любители старинных вещей, перекупщики, спекулянты и просто случайные люди, самые нетерпеливые пробирались по ступенькам вверх, пританцовывали, обмениваясь репликами, понятными посвященным: «…эгломизе…» — «…путти Клодиона…» — «атрибутировать», с Глебовым здоровались, он отвечал, скользя взглядом по однообразным, немодным, поношенным — здесь был такой стиль, образ мышления: радость только в новом приобретении, все остальное суета и тлен — пиджакам и плащам, мятым шляпам, а чаще — кепками, и, как всегда, привычно обнаружил на самом верху товарища «Мучо», как его называли из-за сходства с либеральным деятелем Латинской Америки 60-х годов, — Виктора Борисовича Лагида, лысого, лет шестидесяти, с брыластым помятым лицом и водянистыми серо-голубыми глазами. Много лет подряд, с изрядной долей зависти — может быть, даже восхищения — смотрел на него Глебов, страстно желая доискаться до сути ошеломляющей его удачливости, прислушивался к разговорам — снисходительно эрудированным, доброжелательным и высокомерным — похоже было, что, получая от продавца желанный предмет, Виктор Борисович оказывал милость не только продавцу и магазину, но и всем окружающим. Много лет подряд приходил он к заветным дверям два раза в день — к открытию и после обеденного перерыва — и всегда оказывался первым, на верхней ступеньке, лицом к стеклянной створке дверей. Опередить его не удавалось никому, глаз у него был профессионально-острый, он никогда, подобно другим, не искал на прилавке нужный предмет, а молча вытягивал палец и никогда не ошибался. Это было похоже на реакцию обезьяны, вылавливающей муху: ни одного лишнего движения, и — муха жужжит в сомкнувшейся ладони. О его коллекции рассказывали легенды: здесь были «малые голландцы», размещенные за недостатком места в уборной, птичьи дворы
