В настоящий сборник детективных повестей Г. Т. Рябова вошли остросюжетные произведения о правоохранительных органах, о чести, о подлости и долге. Герои, с которыми предстоит познакомиться читателю, не просто попадают в экстремальные ситуации, совершая подвиги или предательства, — они всегда и безусловно идут по острию, их жизнь — вечная и неизбывная проблема выбора.
Авторы: Рябов Гелий Трофимович
— и пересажают, вот увидите, и независимо от того, виновны мы или нет!» — «А вы виновны?» — «Знаете, мне не до шуток, мне, в конце концов, наплевать на материальную сторону вопроса, но ведь это… слов нет!» — «Тогда — боритесь. Гора, вы меня простите, но вас с детства учили, что дорогу осилит идущий». — «А человек — это звучит гордо». — «Тем не менее». — «Что нужно делать?» — «Напишите Прокурору». — «Вы смеетесь», — «Нет». — «Диктуйте. — Жиленский сел за стол, вынул записную книжку и ручку: — Чтобы все документы были потом под рукой». Он не объяснил, что означает это «потом», но Глебов понял — если все же посадят. Он продиктовал. Текст сводился к сухому перечислению фактов. Закончив писать, Жиленский начал дергать уголком рта: «Пустая формальность. Неужели это поможет?» — «Не знаю, но вы заявили о своей позиции — это главное!» — «Вы наивны», — «Возможно». Глебов попрощался с женой Жиленского, она взглянула на него печально-отрешенно, с матерью — она долго не отпускала его руку: «Как вы думаете, а?» — погладил собак и кота и уехал.
Что он, в сущности, знал о жизни этого человека, заступиться за которого он решил сразу и без раздумий? Ничего не знал. Однажды Жиленский позвонил по телефону: «У меня сейчас друзья, мы смотрим ваш фильм, я рассказал, что у вас в доме мебель „ампир“ и великолепная коллекция живописи, и все очень удивились». — «Почему?» — «Потому что вы проникновенно рассказываете о борьбе со злом, отстаиваете доброту и честность, а сами живете в роскоши. Это антиномия». — «Но ведь и Алексей Толстой жил в роскоши». — «А разве он — писатель?» — «Гора, по-моему, вы не в настроении, Толстой — писатель, Бог С вами!» — «А вы верите, что милиция, о которой вы так романтично рассказываете, — на самом деле такая?» — «Верю. Я десять лет жизни ей отдал. Лучших лет. И я имею право так писать». — «Ну что ж… Мои друзья говорят, что Блок писатель — он умер от голода, Достоевский писатель и Лев Толстой, и Грин, он тоже умер от голода и, умирая, писал о сказочных городах и добрых людях. Истина в этом». Он повесил трубку, и Глебов повесил трубку, пожав плечами.
Теперь он вспомнил, что в числе друзей Горы был некий исследователь общественных проблем — позже он погиб за рубежом в автомобильной катастрофе, — утверждавший, что существование государства в имеющем место быть (в то время) виде — весьма проблематично, и он даже назвал некий, слава Богу уже прошедший, год, до которого государство не должно было досуществовать, но все же досуществовало, тоже слава Богу…
Говорит о чем-нибудь — такое знакомство?
Что касается милиции… Да ведь он искренне сказал тогда: да, честные, хорошие люда, они ведь революцией были рождены и стояли не в очередях за икрой (хотя кто теперь стоит, для этого есть «связи» и «возможности»), а под бандитскими нулями и ножами — и погибали, веруя, что в будущем обществе, пусть они и не увидят, но будет и социальная справедливость, и правда, и доброта.
Дома ждала теща, она сидела рядом с Леной на диване и молчала, Глебов попросил поесть. «Что ты будешь?» — «Я бы съел фрикасе из кролика», — «Но ведь я не умею готовить». — «Я умею, но, наверное, нет кролика?» — «Угадал». Теща пожала плечами: «Нашли время играть…» — «Мама советует унести энциклопедию Брокгауза и мелкий антиквариат». — «А кто понесет?» — «Он опять шутит! — всплеснула руками теща. — Ну, Геннадий, ну что это такое? Столько денег вложено, в конце концов!» — «Наплевать на деньги». — «Вам на все наплевать». — «А вам? Ну, если честно, Ненила Фирсовна, в гроб, что ли, положим? Скажете — оставить? А кому? У нас нет детей». — «У Леночки есть внучатый племянник». — «А если он вырастет уголовником?» — «Типун вам на язык», — «Ну ладно, все, — подытожила Лена. — На племянника наплевать, и вообще — загадывать нечего, что будет — то и будет!» — «А ничего не будет, — хмыкнул Глебов. — Мне когда-то один сослуживец рассказывал: приходит начальник отдела на службу — один ботинок желтый, другой — черный. Посылает дежурного, а тот…» — «Приходит и докладывает, что дома у начальника та же картина: один ботинок желтый, другой — черный». Лена поморщилась. — «Вы понесете антиквариат?» — «Нет». Лена начала злиться, теща поджала тубы и ушла, хлопнув дверью. «Напрасно ты так», — заметил Глебов. «Кажется, не я сказала про уголовника?» — «А ты племянника очень любишь?» — «Встречу на улице — не узнаю», — «Да веда он еще не ходит?» — «Тем более». Годовалый племянник был болевой точкой — в свое время на одном из семейных обедов племянница Лены — Саша — объявила, что ей уже 30 лет и пора рожать. «Я тут сижу на профкоме, — начал объяснять супруг Саши, — мне говорят: тебе, мол, уже тридцать, смотри… А то квартиру не дадим. Ну, мы и решили!» — «Потому что квартиру не дадут?» — не утерпела Лена. «Ты никогда не имела детей, — вмешалась
