В настоящий сборник детективных повестей Г. Т. Рябова вошли остросюжетные произведения о правоохранительных органах, о чести, о подлости и долге. Герои, с которыми предстоит познакомиться читателю, не просто попадают в экстремальные ситуации, совершая подвиги или предательства, — они всегда и безусловно идут по острию, их жизнь — вечная и неизбывная проблема выбора.
Авторы: Рябов Гелий Трофимович
— так захочет. Ну да я не захочу, выкуси…
— А где у тебя, милок, растет? Любопытствую я…
Присел, взвыл и покатился. Знай наших. Не твоя привычная, не твоя толстож… оторвись-отзынь!
— Здесь твой кобёл… — ну, отозвался — и спасибо.
Остальные — с хохоту под стол. Когда одному больно, да еще не «так», а «как» — остальным веселее веселого, сколько раз замечала. И со своим с того же началось. Три дня маялся. Это ничего. Крепше стал.
— Проснись…
Красавец он у меня. Скольких ласкала, скольких видала — одетых, раздетых, совсем телешом, а такого…
Особо сказать про лоб. Глупое это украшение — по-городскому, иителихентному выразиться — для солидного мужчины. У иных и волосьев-от нет, один лоб. Инородческое это дело. Мужчине не лоб нужон. Вот и у моего нету его. Совсем нету. Волосья в рядок и сразу — нос. Хороший нос. Размерный. Опытная женщина известна: что выставлено — то и продается. Сладко падать в его объятья…
— Придавила ты меня…
— Ничего. Ты дыши. Ты меня любишь?
— Да!
— Не ерзай, не люблю. А как «да»?
— Очень-очень!
— Слова. Ты покажи.
— Ладно. Однако мне щас резюме производить в Союзе… Отдохни пока. Потом наверстаем.
— Аристарх велел диспозицью представить. Пиши.
— Может, запомнишь? Такой документ?
— Пиши, не сумлевайся. У меня не найдут. Ты меня любишь?
Закрыл дверь. Ну ничего. Любишь-не-любишь, а куды ты денисси… Пупсик могутный, вернесси. А я покуда обнажусь до самого евстевства. Оно — способнее. Вот ведь глупость! Проклятый царский режим торговал фотографицким исполнением житейского. Понять не могу — все одетые. Это же несподручно.
…А Аристарх и правда еще ничего. Нешто попробовать его превосходительство? Кто перед Фефой устоит, эслив она того пожелает?
Фриц доложил: в Арске наши остановили прохожую: «Где Совдеп?» (требовался фураж лошадям), а та — через забор и ходу. Догнали, обыскали, и вот письмо (откуда вынули — вслух сказать невозможно): «Благословенный Аристарх Алексеевич! Живем напряженно, и воля ваша исполнена: эслив все и дале пойдет не хуже — возвернем в первоначальное состояние и ждать уже совсем не долго. Располагаем: от Союза фронтовиков — полтораста стволов и два пулемета. Из рабочих (что за нас безоговорочно) — под пятьсот, но оружия нет. План таков: Сибирская армия на подходе, потребуем от Совдепа вооружения народа, — против нее и для защиты завода (как при Великой Франьцузьской революции — что вы и учили нас). А коды откажут… Дале — ясно. Остаюсь преданный революцьённый товарищ Солдатов». Позвал Татлина: «Что будем делать?». — «Нарочного — в штаб армии и ждать указаний». — «А разбегутся?» — «А они еще письма не получили. Не разбегутся». Вроде бы прав… И Ижевску не помочь: пока штаб выделит часть, пока она доползет — там уж всех похоронят. Нет, нельзя. «Татлин, сделаем так: я с бабой пойду к этому… Аристарху. Может, и разведаю что полезное, может, еще и поможем Ижевску… Ты же берешь Фрица, Тулина и взвод охраны — и сразу окружаете дом. Чтоб таракан не выполз!» Надулся, желваки ходуном, губы трубочкой: «Возражаю. Авантюра. Ты думаешь — поднабрался от своего портного немца офицерских штучек — и уже всамделишный офицер? Да ты стоишь враскоряку! Возражаю!» Вот ведь сечет… Обижает просто до глубины души! Ладно. Сделаем иначе.
— Новожилова сюда…
Этот стоять умеет — так бы и влепил в середину лба. За плечом — ординарец, эх, глаза-глаза, я, должно быть, из ума выпрыгиваю… Объяснил задачу. «Согласен?» Оглянулся На ординарца. (Да что же это такое, в самом деле? Он от сопляка этого тоже оторваться не может, чудеса… Я думаю, у нас вода протухла, от воды это все.) Ординарец только глаза прикрыл, а уж Новожилов вытянулся: «Служу революции». — «Надо говорить: трудовому народу». — «Это вы — трудовому народу. А мы… — снова оглянулся. — Революции». Ну, может, он и прав. Трудовой народ и революция — одно и то же. Пусть называет как хочет.
Привели задержанную. Ядреный бабец… «Тебе — расстрел. Но выход есть. Пойдешь с ним (вот стерва! Взглянула и растянула рот до ушей. Понравился. А чего в нем? Кроме форсу?), все сделаешь, как прикажем, — останешься жива. Решай». — «А чего решать? Согласная я. Только жива — это тьфу. Совсем отпустите». — «Ладно». И тут Татлин вскинулся: «Как это „ладно“? Я — комиссар! Ты обязан принимать решения вместе со мной! А я запрещаю! Она контрреволюционерка и понесет, ты понял?» Она рассмеялась ему в лицо: «От кого понесу, комиссар? Сократись, а то ведь раздумаю». Он выскочил, хлопнув дверью…
К дому подошли в сумерки, во втором этаже слабый свет, должно быть, от керосиновой лампы. Охватили кольцом. Позади дома густой сад — ну
