Приведен в исполнение… [Повести]

села, нас кормили, помогали чем могли (не все, оказывается, обрадовались революции и особенно — Октябрю), а если отказывались… Что ж, Новожилов применял силу. Мне рассказали, что однажды он приказал поджечь дом председателя комбеда. Но ведь это — чистая контрреволюция? И я как могла убеждала, просвещала, доказывала и однажды заметила, что он смотрит на меня не совсем обыкновенно. Доигралась, голубушка, сказала я себе. Мало было телеграфиста и прочих-разных, теперь еще и этот, и вдруг я поняла, что пропаганда не смеет быть тупой, она обязана учитывать личность тех, на кого направлена. Он влюбился? Ну и прекрасно! Используем его любовь, и, возможно, удастся создать боеспособную часть Красной Армии. В конце концов, от сомнений в царе и в белых до принятия идеологии красных — всего лишь один шаг…
В разграбленном и сожженном имении (портик, четыре колонны, герб: на красном щите золотой лев с мечом и девиз: «Правый — прав»), среди растоптанных картин и разорванных ликов в напудренных париках, размокших (от дождей, наверное) старинных книг люди Новожилова нашли клавикорд. Не жаль этого имения, не жаль портретов и картин, и даже книг не жаль, ибо посеявший ветер пожнет бурю. Слишком долго белая кость попирала кость черную, слишком долго издевалась, била и убивала, и вот — возмездие. Оно справедливо.
— Ты любишь старинную музыку? — Он смотрит на меня с полуулыбкой и ведет тонкими пальцами по клавишам. Рассыпается чистый и звучный перезвон.
— Вы умеете играть? — Я делаю ироническое ударение на последнем слове.
— Что же тут такого? Играла моя мать и бабка тоже… Что тебе исполнить?
Из озорства (сейчас я тебе покажу!) роняю небрежно:
— «Варшавянку». — Вижу, что этого названия он не знает: — «Вихри враждебные веют над нами».
Улыбнулся: «Как вам будет угодно». Клавикорд звучит необычно, в знакомой мелодии вдруг появился странный отзвук восемнадцатого века. Чтобы его подзадорить, подстраиваюсь к мелодии:

Он резко обрывает: «Твоя песня преисполнена злобы и ненависти. Она не принесет России счастья». — «Она принесла ей свободу. Что ты знаешь о Парижской коммуне?» — «Все. На уроках истории в корпусе учитель рассказывал нам о ней. Неумелые, дорвавшиеся до власти, они погубили и себя, и еще десятки тысяч ни в чем не повинных… Все известно: заложники, расстрелы…» — «Советская власть не берет заложников». — «Не берет — так будет брать. Кто такой Фукье Тенвиль?» — «Благородный прокурор Великой французской революции». — «Трусливый и подлый палач, маньяк — вот он кто! Служил и тем, и этим, а цель была одна: срубить как можно больше голов! Даже ваш Маркс назвал его фанатиком». — «Неправда!» — «К твоему сожалению — правда. Мой учитель всегда говорил правду, и я тоже не лгу никогда!»
Как он уверен… Как заблуждается на совершенно прямой улице… «Скажи, ты можешь вообразить, чтобы министр финансов думал более о деле, нежели о себе?» — «Это трудно. Не знаю…» — «Так вот — министр финансов Парижской коммуны, которую ты так презираешь, Журд, сидел на мешках с золотом, получал жалованье мелкого конторщика, его жена была прачкой, а сын учился в школе для бедных!» — «Ты хочешь убедить меня в том, что после вашей победы в России будет то же самое? И министры-большевики будут учить своих детей в школах для бедных и получать жалованье конторщиков? Ха-ха-ха!» — «Ты просто дурак», — не удержалась я, но почувствовала в его голосе растерянность и смятение. Ничего, сотник Новожилов, ты будешь побежден. Дай только срок…
…Но больше всего он любил (в редкие минуты отдыха) играть на клавикорде дурацкую песенку «Шарф голубой». «Когда все кончится и мы станем счастливы и свободны… — глаза его покрывались поволокой, он улетал в заоблачную высь, — …я подарю тебе прозрачный голубой шарф. Легкий, воздушный. У тебя синие глаза, тебе очень пойдет». — «Значит, ты хочешь на мне жениться?» — «Конечно. Я ведь люблю тебя. С первой секунды, с первого взгляда». — «Тогда обещай: ты присоединишься к первой же части Красной Армии, которую мы встретим». — «Не знаю. Ты требуешь невозможного. Люди не