В настоящий сборник детективных повестей Г. Т. Рябова вошли остросюжетные произведения о правоохранительных органах, о чести, о подлости и долге. Герои, с которыми предстоит познакомиться читателю, не просто попадают в экстремальные ситуации, совершая подвиги или предательства, — они всегда и безусловно идут по острию, их жизнь — вечная и неизбывная проблема выбора.
Авторы: Рябов Гелий Трофимович
все же русские люди, потому что Юровский родился и вырос в верующей иудейской семье — вспомните показания его матери! Нет, невозможно, чтобы православные христиане и даже иудей сбросили догола раздетых покойников в болото! Они же сожгли их одежду, мы установили это! Не сшили же они саваны для них?» — «То есть растопленный жир, впитавшийся в землю, — это, по-вашему, все, что осталось? Их сожгли?» — «Убежден в этом. На дальнейшее расследование времени больше нет, красные вот-вот возьмут город, нужно тщательно упаковать вещественные доказательства и вывезти их в безопасное место».
Что ж, это его право; Надя в палатке, она смотрит на меня пустыми глазами: «Зачем это все…» Она спрашивает, она утверждает. «Надя, милая, не надо, не добивай меня». — «Не тебя. Ты взял неверную ноту. Я думала все это время, мне кажется, я поняла: Николай Второй погубил Россию. Он не царь, не символ, он воплощение слабости, и на что ты надеялся? Что будет царствовать Алексей? Гемофилик, обреченный от рождения? Что регентшей станет Александра? Столь же партийная в своих убеждениях, сколь и ненавистные тебе эсеры и большевики? Или, может быть, Кирилл? Ты помнишь, стишок? „Бедный Макаров в волнах опочил, всплыл, почему-то царевич Кирилл“.
Кто еще? Николай Николаевич? Лешенька, у нас были монархи: Петр, Екатерина, даже Николай Первый. Бог с тобой — Александр Третий был… Все. И ты, умный, тонкий, разве ты не чувствуешь правды в моих словах? Что ты искал в этих шахтах, в болотах этих? Вчерашний день, признайся честно хотя бы самому себе…»
Как это безжалостно… Неужели это нежная, любящая Надя? Или, может быть, в ней заговорила большевистская кровь ее отца? Не могу это слушать, не могу…
Господи, но если она… права?
Привели лошадей, из палатки я забираю только складень — мой, родовой, благословение матери. На краю поляны три всадника. У них на шлемах красные звезды: да воскреснет Бог и расточатся врази его…
— Красные… у тихо говорит Соколов. — Не стреляют…
Они стоят как изваяния и смотрят нам вслед. Выстрелов нет.
…В «Американской» едва успеваем упаковать сундуки — над городом уже рвутся снаряды. Соколов смотрит в окно: «Никогда не был Николай Второй знаменем контрреволюции, это глупая пропагандистская выдумка большевиков. Но если бы мы нашли… Если бы фотографии того, что мы нашли, были напечатаны в газетах всего мира — вот тогда наш слабый, проживший плохую жизнь государь из могилы сослужил бы нам всем свою последнюю службу. Убежден: под такое знамя встали бы все!»
Увы, я уже не убежден даже в этом. Вдруг вспомнилась заметка в газете: «…в этом особняке содержался при большевиках бывший царь с семейством, теперь же здесь, не считаясь с нуждами, нашей армии и города, обосновался иностранец…» (Так они назвали генерала Гайду, верховный однажды в припадке хандры заметил: «Мне и здесь не повезло. Ведь на самом деле он — Рудольф Гейдель».) А о царе — всего лишь: бывший царь с семейством… Если это приговор истории — это приговор и мне.
Подали авто, мы грузим в кузов сундуки с материалами расследования, слышу, как отдает распоряжение Соколов: «Всех арестованных расстрелять. Немедленно». Караульный офицер мчится к подвалу, глухо доносятся револьверные выстрелы, Надя в ужасе закрывает яйцо руками: «Леша, Лешенька, зачем это, зачем…» Зачем… Соколов смотрит непримиримо: «Будете спорить? Или осуждаете, может быть?» — «Это просто гнусность». — «Вы не политик, мой милый полковник. Вы гвардейский офицер. Вронский, помните? Ну и слава Богу».
Выехали на улицу, она запружена обывателями, они бегут по тротуарам рысцой, многие с узлами, у тех, кому повезло больше, тележки с дубовыми буфетами. Зачем красным их буфеты? Лежит мертвая лошадь, мелькнул священник, из окон магазина валит черный дым, кто-то бьет стекла, кто-то тащит круги колбасы и окорок… На перекрестке преграждает путь колонна войск, толпа с воплями бросается на солдат, все боятся опоздать на последний поезд Свободы… Ничего, это все глупости, сейчас вас исполосуют казаки, и вы вернетесь в свои унылые дома ожидать Антихриста… Подъехали к станции, здесь человеческое море, крики, вопли, рыдания, «Мама, мамочка, где ты?» — над вокзалом а-ля рюс и над вокзалом «модерн» — черные клубы дыма — наверное, горит нефть… И тут же разбойничий взвизг снаряда — и столб пламени с черной землей, в которой исчезают человеческие тела. Это я уже видел… «Здесь не пройдем! — кричит Соколов. — Нужно в объезд». Свернули левее, вдруг треснуло стекло, и аккуратная дырочка свистнула ворвавшимся воздухом, по щеке шофера поползла красная струйка. Въехали прямо на перрон, четыре классных и четыре товарных вагона (паровоз маневровый, серии «О»)
