Признание

едва ли не тяжелее, чем опасавшемуся всего на свете Бриеру. Да и Айра, как оказалось, была не в восторге, не говоря уж об унылой физиономии старшекурсника, когда звучал приказ к нападению. Конечно, Викран неизменно готовился к их бою, заранее каменел и заставлял себя оставаться на месте, борясь с закипающим гневом и подспудным страхом. Он был уверен, что выдержал бы все, что угодно, если бы для Айры это принесло бы хоть какую-то пользу. Однако пользы, как стало ясно всего через пару-тройку занятий, было мало: Айра все время напрягалась. Бриер становился скованным и неуклюжим, а сам Викран вздрагивал каждый раз, когда рапиры с противным звоном сталкивались буквально на волосок от кожи его Эиталле.
Он быстро понял: большого толку с этого не будет, ни для Айры, ни для него самого, а потому с неимоверным облегчением разрешил ей приходить на занятия немного позже. Тогда как сам к этому времени успевал и Бриера погонять, и защиту обновить, и на всякий случай проверить окрестности на предмет возможных посетителей. К огромной радости Аиры и еще большей радости облегченно переведшего дух парня. Так что теперь они как правило, встречались на занятиях лишь мельком — либо в дверях, либо в отведенном для переодевания углу. И успевали, в лучшем случае, обменяться многозначительными взглядами или молчаливо условиться о времени следующей встречи.
О которой никто, кроме пары таинственно усмехающихся нелюдей, больше не имел никакого понятия.
Едва же, наконец, дверь за Бриером с грохотом закрывалась, отрезая погрузившийся в полумрак тренировочный зал от внешнего мира, Викран мгновенно переставал быть холодным и равнодушным. С него будто маска слетала всякий раз, когда Айра с затаенной улыбкой подходила и заглядывала в его розовеющее лицо. Он словно просыпался от долгого сна, в котором находился все время, пока Эиталле не было рядом. Возвращался из забвения. Буквально оживал в эти томные вечера. А его глаза наполнялись совершенно новым светом и удивительной, невероятной, поразительно смягчающей его нежностью. Той, которую он щедро изливал на прильнувшую к нему девушку. И которая становилась особенно щемящей всякий раз, когда счастливо улыбающаяся Эиталле с готовностью подставляла губы для поцелуя.
Рядом с Айрой он был так осторожен, как только мог и как позволяло ему неистово грохочущее сердце. Прикасался нежно, с трепетом, будто все еще не до конца веря, что не спит и не бредит. Он держал ее так, словно не было в этой жизни никого ценнее и дороже. Обнимал, как хрупкую статуэтку, которую следовало хранить и лелеять в полнейшей тайне. Бережно расплетал ее волосы, позволяя им струиться по спине, рассеянно перебирал и незаметно вдыхал их легчайший аромат, когда первые страсти откипали, жаркие объятия неохотно размыкались, а она после долгого мига волнующего безумия встречи, умиротворенно вздыхала и уютно устраивалась у него на коленях. Он дарил ей мягкие поцелуи, от которых у них обоих кружилась голова. Блаженно жмурился, прижимаясь щекой к ее виску. Постоянно одергивал себя, чтобы не схватить ее с жадностью и тем неистовством, с которым хотелось, а потом на долгое время забывал обо всем остальном.
Викран жил по-настоящему лишь тогда, когда его Эиталле была рядом. Он дышал ею. Чувствовал биение ее сердца. Мог при желании услышать каждый ее вздох, снова ощущать все прикосновения, что она подарила ему когда-то. Мог чуять ее запах. Мог закрыв глаза, в мельчайших подробностях представить ее трепетный образ. И делал это каждый день и каждую бесконечно долгую ночь, которые приходилось проводить порознь.
Айра знала об этом. Знала и делала все, чтобы долгие часы расставания не были для них такими мучительными. Она до последнего мига впитывала его близость, когда они оставались одни. Неохотно отрывалась, когда время все-таки подходило к полуночи и наставал черед навестить Волчий Лес. Неотрывно держалась поблизости, когда Викран приводил ее по очереди то к вампам, то к радостно скалящимся виарам. А если и отлучалась, старательно делая вид, что увлечена тренировкой, то возвращалась так рано, как только позволяли приличия. И как только было возможно, чтобы не дать леру Борже повода заподозрить боевого мага в неподобающем отношении к собственной ученице.
Викран, памятуя о словах Вотра, не рисковал. И никогда не позволял себе остаться с Айрой наедине, пока находился в волчьей личине. В первую очередь потому, что среди виаров было бы трудно утаить правду, даже если он увел бы ее к своему замку и отгородился непроницаемой магической завесой. Но главным образом потому, что волчья натура гораздо более подвержена сиюминутным желаниям и инстинктивным стремлением. Тогда как он… он очень хотел бы им поддаться. Но именно поэтому