Призрак автора

экземпляре «Священного источника». Ее одежда все еще висела в гардеробе, оберегаемая высохшими от времени шариками против моли: здесь были и длинные твидовые юбки, и меха, и несколько с виду простых, но явно дорогих вечерних платьев, среди которых выделялось одно, сшитое из золотистой парчи, под ним стояли такие же туфли. И опять никаких писем, бумаг, фотографий.
Половицы подо мной скрипели все громче, и уже казалось, будто вокруг меня топает множество невидимых ног. В коридоре была еще одна дверь, по соседству с комнатой Филлис: она вела в кладовую, которая была заставлена чемоданами, сундуками, шляпными коробками, клюшками для гольфа; были здесь и теннисные ракетки, деревянные молотки для крокета, стулья со сломанными спинками, кукольный домик.
На лестничную площадку выходили две двери: за одной из них была ванная. Голый дощатый пол, фарфоровый умывальник; впечатляющих размеров ванна, покрытая темными пятнами, с сероватым банным полотенцем, перекинутым через бортик. В шкафчике над умывальником валялись тюбики высохшей губной помады, бутылочки, пузырьки, заколки для волос. Все металлические предметы были изъедены ржавчиной, этикетки выцвели.
Я открыл вторую дверь. Это оказался не туалет, а выход на очередную лестницу. Я проверил, не захлопнется ли за мной дверь, и стал взбираться наверх. На чердаке оказались две спальни, в каждой стояла узкая металлическая кровать с матрасом и подушками, потемневшими от времени, но кровати были не застелены. Простая деревянная мебель, умывальники с белыми китайскими кувшинами, голые дощатые полы, прорезанные в крыше окна, напоминавшие световые люки. И ни одного шкафа.

Вернувшись на лестничную площадку, я вновь ощутил странное чувство прикосновения к давно знакомому. Из высокого узкого окна далеко внизу просматривались руины бельведера. Справа от меня начиналась еще одна лестница, над которой тянулся балкон, упиравшийся в стену. На балкон выходила всего одна дверь, а другая стена была глухо закрыта панелями. Я мог различить оставшиеся на ней следы от крюков, на которых когда-то висели картины. Ближайшая ко мне была явно самой большой, примерно пяти футов в высоту и трех в ширину.
Картины. Вернее, отсутствие картин, и прежде всего портретов. Вот что тревожило меня, пока я находился внизу. По всей видимости, балкон был не единственным местом, откуда вынесли все картины. На стенах в некоторых комнатах нижних этажей я тоже замечал характерные очертания, а кое-где и крюки, на которых когда-то висели картины, и некоторые из них довольно внушительных размеров. Осталось лишь несколько маленьких гравюр с сельскими пейзажами. Но до сих пор мне не попалось ни одного портрета, ни одной фотографии, ни единого изображения человеческого лица.
Я дернул за ручку двери. Заперта.
Совсем как дверь студии в «Призраке». С портретом Имогены де Вере по соседству. Бродя по этому этажу, я все время ощущал что-то знакомое. Как же я мог не догадаться раньше? Если бы сад не был таким заросшим, я мог бы узнать этот дом еще с дороги.
Филлис, Беатрис. Какие созвучные имена.
Но это невозможно, ведь рукопись датирована декабрем 1925 года, то есть за два года до рождения Энн. Виола тогда не могла знать, что у нее будут две внучки. И что ее сын и невестка погибнут в результате несчастного случая. Мисс Хамиш забыла упомянуть в своем письме, когда и что именно произошло с родителями девочек; должно быть, она полагала, что мне это известно.
Могла случиться и ошибка в дате. Но рассказ был написан в 1925 году, через семь лет после окончания Первой мировой войны. И, если Виола писала уже после катастрофы, она не стала бы спекулировать на несчастье своих внучек. Я уже знал о ней достаточно и не сомневался в ее порядочности.
И, разумеется, она не могла знать, что спустя четыре года после ее смерти старшая внучка будет помолвлена с Хью Монфором.
Только вот я не знал, чем закончилась та история. И скольких страниц недоставало в рукописи. Я обыскал дом в Мосоне вдоль и поперек, даже поднимал ковер в комнате матери, но так ничего и не нашел.
«Одна сбылась».
Что, если эта дверь ведет в студию Генри Сен-Клера, с его «Утопленником» и полированным деревянным кубом? Что мне тогда делать?
В ход моих мыслей вторгся слабый ритмичный звук, который, как я потом понял, сопровождал меня все это время. Я обернулся, скрипнула половица, и шум тотчас прекратился. Птицы или мыши, решил я, — их наверняка полно между перегородками, но все же звук был каким-то неприятным, словно кто-то скреб ногтем по наждачной бумаге. И где-то рядом.
Я стал спускаться по лестнице черного хода, постоянно оглядываясь и стараясь не бежать, пока не подошел к