Проданная королева

поодиночке. Тайно, под покровом ночи и как обязательное условие — с завязанными глазами. И увозил также с завязанными глазами. Слишком велика вероятность, что кто-нибудь из богатых извращенцев захочет его древнюю чудо-машину забрать в личное пользование.
Сейчас он здорово опасался, что русский может именно так и поступить, ему-то он не осмелился предложить завязать глаза. Потому молился, что тот ничего не заметил и ничем не заинтересовался. А заодно и проклинал себя. И дернул же его черт, закопать эту мертвую проблему недалеко от тайника!
Но русский, казалось, не реагировал ни на что. Селим немного успокоился.
Предстояло еще разыскать в темноте место, где он закопал труп, что само по себе было задачей не из легких. Суетясь и причитая, он сначала искал место, потом пошел к машине за лопатой. Русский все это время сидел за рулем, вперившись взглядом в одну точку.
Селим хотел сказать, что неплохо бы помочь, но до того страшным он ему показался, челюсти сжаты, в глазах смерть и какая-то тоска, жуткая демоническая статуя, а не человек. Счел за благо промолчать и пошел копать сам.

А что Вадим? Вадим сейчас ничего не видел и не слышал. Ледяная глыба, придавившая его, заморозила все чувства и мысли. Он не знал, что чувствовал. Лед жег в груди, отравляя дыхание, отравляя мысли.
Он даже не мог позвать ее по имени. Даже мысленно.
Хотел. И не мог. Медленно-медленно оттаивало отмороженное сердце, давясь болью, мучительным ощущением, что это он убил ее. Он, своими руками.
Тот араб все копался в песке, причитая, как баба, и пыхтя какие-то ругательства. Фары высвечивали, как постепенно растет горка песка, летящего из-под лопаты. Скоро.
Скоро он увидит ее. И…
И что будет? Что с ним будет? Как он жить после этого будет…
Вадим молился нечасто. Он и в Бога-то особо не верил. В силу, в деньги, во власть. А теперь, когда оставалось чуть-чуть до того момента, когда араб откопает тело Мирославы, взмолился.
Господи, пусть это будет неправдой! Все это будет неправдой! Пусть…
Все.
Селим наконец дорылся до тела, завернутого в серое армейское одеяло, и позвал его, помочь вытащить.
Вот он момент, когда наступает конец. Отказываться верить, закрывать глаза, молить, чтобы это оказалось сном, бесполезно. Мужчина должен отвечать за свои дела. И все же он закрыл глаза, отдалить этот миг хоть на минуту. Вдохнул глубоко-глубоко, чтобы судорожные спазмы не сдавливали грудь.
Вспомнить ее живую. Увидеть живой в последний раз, перед тем, как он увидит ее мертвой. Перед глазами встала картина. Отец тогда познакомил их, совместный ужин в ресторане. Все прошло отвратительно, как впрочем, и всегда после.
Была поздняя весна, середина мая. Мирослава в облегающем платье сливового цвета. Без рукавов, вырез щель только подчеркивал аккуратную грудь, небольшой разрез впереди. Другая в таком платье смотрелась бы вульгарно и вызывающе, а она выглядела удивительно элегантно. И скромно.
Его тогда что-то в ней безумно взбесило. Он не знал что, наверное, это не сочетаемое сочетание. Но при первом взгляде на Мирославу сразу всплыли в памяти слышанные когда-то слова песни из одного вампирского фильма:
Когда ты вошла, стало нечем дышать.
И каждая тень сомненьем полна.
Я не знаю, кем ты считаешь себя,
Но пока не закончится ночь,
Я хочу заняться с тобой кое-чем плохим.
Именно о плохом он тогда подумал. И это было ужасно, потому что она была женщиной отца. Тогда было ужасно. Но все еще ужаснее сейчас.
Сейчас Вадим, закрывая глаза, снова видел ее в том сливовом платье, оттенявшем гладкую молочную кожу. На правой руке выше локтя темнела бархатная родинка, пальцы так и тянулись коснуться…
— Господин! — голос разорвал нить.
Все снова обрушилось на него кошмарной реальностью, в которой он должен вытаскивать ее мертвое тело из ямы. Вадим сделал над собой усилие и вышел из машины.
Несколько шагов до могилы. Потом они вместе втащили сверток на осыпавшийся песком край. Он невольно подумал — маленькая, какая же она маленькая…
— Вот, господин, — пробубнил Селим и стал разворачивать армейское одеяло.
И тут Вадим чуть не сошел с ума.
— Почему она голая?! Ее насиловали?!! Отвечай!
Селим обмер, потому что пистолет снова ткнулся в его физиономию.
— Не-е-еее… нет! Нет! Господин, нет! Ничего не было!
Но Вадим уже не слышал, он смотрел на женщину, сползая на колени. Потянул одеяло, бормоча что-то нечленораздельное, повел пальцами по руке, туда, где должна быть родинка. Почему-то там, где он помнил, ее не было.
Мыслительный аппарат работал отдельно