Проданная королева

понимая, что мир, в который он попал, требует совершенно иных знаний и навыков. И переучиваться придется на ходу, подхватывая малейшие крохи информации. Но сейчас до той информации надо было сперва как-то добраться. Вокруг был лес, и ни единой живой души, за исключением вечно ноющего и трясущегося проводника.
Во времена бунтарской юности, когда он во всем противопоставлял себя отцу, упорно не желая выбирать тот же путь в жизни, Вадим ненадолго ушел в фэнтезийный мир. Это действительно длилось недолго, потому что, стоило достичь совершеннолетия, как он тотчас же с головой погрузился в дела, стремясь уже там доказать, что умнее, сильнее и удачливее старика.
Но тогда, на пороге между юностью и зрелостью, не находя применения внутренней потребности самоутвердиться, ему нравилось воображать себя этаким Арагорном, сильным воином, королем, странствующим в поисках своего королевства. У него даже было тайное имя — Темный странник.
Помнится, отец издали смотрел на его увлечение и посмеивался, однако исправно оплачивал любые капризы и никогда ни в чем не препятствовал. И потому мечи, доспехи и прочий ролевой реквизит у Вадима были самые, что ни на есть, настоящие, музейные. Из хорошей стали, не какой-нибудь дюраль. Он знал, что такое вес оружия, это ощущение, когда кисть обхватывает рукоять, и меч становится продолжением руки.
Но это было давно! Навык подрастерялся. Он, конечно, посещал спортзал, чтобы быть в форме, накачивая бицепсы и кубики на прессе, и любил экстремальный спорт. Но все равно это не то. Бутафория и блеф по сравнению с тем, во что ему предстояло окунуться сейчас.
Все вкупе вызывало досаду, и одновременно чувство какого-то узнавания, как будто вернулся домой. Этот крепкий и примитивный мир манил осуществленной юношеской мечтой, и тайное имя, придуманное тогда, как нельзя лучше соответствовало его теперешнему образу и настроению.
А мрачное настроение гнало вперед, подсказывая, что одинокая женщина в этом враждебном мире легко может стать добычей какого-нибудь грязного подонка. При этой мысли он сжимал челюсти, скрипя зубами, и только ускорял ход.
Через несколько часов пути его проводник Селим запросился сделать привал, жалуясь на голод и проблемы с седалищем. Пришлось позволить короткую остановку. Перекусить действительно имело смысл, Пока ехал, погруженный в свои мысли, Вадим не чувствовал голода, но сейчас пустой желудок о себе напомнил.
Он жевал, угрюмо глядя на проводника, чуть не со слезами на глазах потиравшего отбитый зад, и думал, что все в жизни имеет свой смысл, надо просто суметь его понять. Еще Вадим замечал, что араб как-то странно на него посматривает.
— В чем дело? Что ты во мне такого увидел? — спросил, когда это надоело.
Араб забормотал, вскидывая руки, мол, ничего особенного, все в порядке. Но его испуганные бегающие глазки нет-нет, да и косили в его сторону.
Какого черта? Вадиму это быстро надоело.
— Собираемся, — проговорил он, поднимаясь.
Его вынужденному попутчику пришлось тоже волей-неволей вставать, собирать пожитки и снова карабкаться на лошадь, оглашая стенаниями окрестности. Вообще, Вадим не понимал, как такое ленивое и неподготовленное к жизни создание могло заниматься столь жестким бизнесом, каким была работорговля? И стоило только вспомнить о работорговле, как сразу хотелось свернуть его жирную шею за то, что он сделал с Мирославой. А заодно посворачивать шеи жене и теще.
Но с этим со всем он будет разбираться потом. Сейчас надо было искать королеву Линевру. Вадим не знал, как она связана с Мирославой, но призрачная тень во сне не дала другой подсказки.
Снова была дорога через лес, казавшийся бесконечным. Полдня миновало, Вадим стал опасаться, что они заблудились, и ходят по кругу. Но ближе к вечеру лес начал редеть, и на их пути встретился первый постоялый двор.
Обшарпанное каменное строение с островерхой крышей, крытой потемневшей черепицей, было окружено очень приличным частоколом. При случае такой постоялый двор мог бы даже выдержать непродолжительную осаду. Въехали во двор, Вадим остался у коновязи с лошадьми, отправив Селима вперед на разведку. Тот уже ходил в этот мир несколько раз, таскал одежду и прочий хлам, должен был хоть как-то научиться говорить с местными.
Тот готов был разрыдаться, но перечить не посмел, бессмысленно рассказывать этому ужасному человеку, что все, принесенное раньше, попросту спер. Навстречу Селиму, направлявшемуся на негнущихся ногах к дверям таверны, вышел человек, по виду кто-то из прислуги. Заговорил.
Селим почти ничего не понял, но язык жестов остается языком жестов. Кое-как объяснил на пальцах человеку, что они с господином