Проклятый остров

туго, и за краткий миг ее упорного сопротивления я успел вообразить себе, что кто-то внутри удерживает ручку и в открытом проеме я увижу уставленные на меня глаза.
Осмотрев весь этаж, я выбрал себе в качестве спальни комнатушку с крохотным балкончиком над крышей веранды. Помещение было тесное, но кровать в нем стояла большая и с хорошим матрасом — самым лучшим из всех. Точно под спальней находилась гостиная, где мне предстояло проводить за книгами дневные часы. Миниатюрное окошко глядело в сторону восхода. Остров сплошь покрывали заросли клена, тсуги и кедра; свободной оставалась только узкая тропа, которая вела от передней двери и веранды к лодочной пристани. Деревья так тесно обступали коттедж, что при малейшем ветерке сучья скребли крышу и стучали в бревенчатые стены. Едва садилось солнце, тьма делалась непроницаемой; под окнами гостиной (четыре в ряд) еще можно было что-то различить, но стоило немного отойти, и ты уже не видел ничего дальше собственного носа и рисковал на каждом шагу столкнуться с деревом.
Остаток дня ушел на то, чтобы перенести свои вещи из палатки в гостиную, проверить содержимое кладовой и наколоть недельный запас дров для плиты. Покончив с этим перед самым закатом, я из предосторожности дважды объехал вокруг острова на каноэ. Прежде мне такое даже не приходило в голову, но, когда остаешься совсем один, ведешь себя так, как никогда не повел бы в компании.
До чего же одиноким показался мне остров, когда я пристал к берегу! Солнце село, а сумерек в этих северных краях не бывает. Темнота наступает разом, мгновенно. Вытащив на берег и перевернув лодку, я стал ощупью пробираться по узкой тропе к веранде. Вскоре в гостиной весело засияли шесть ламп, но в кухне, где я «обедал», света недоставало, по углам лежали мрачные тени и даже были видны звезды, заглядывавшие в щели между стропилами.
В тот вечер я рано отправился в постель. Ночь стояла тихая, безветренная, и тем не менее, помимо скрипа кровати и музыки прибоя, слышались и другие звуки. Пока я лежал без сна, меня стало тяготить ощущение страшной пустоты, воцарившейся в доме. В коридорах и свободных комнатах словно бы прокатывалось эхо бесчисленных шагов, шаркала обувь, шелестели юбки, не смолкали шепоты. Когда меня наконец одолела дремота, эти шорохи и вздохи незаметно смешались с голосами моих снов.
Миновала неделя, занятия продвигались успешно. На десятый день моей одинокой жизни случилось странное. Ночью я спал глубоким сном, но, пробудившись, вдруг обнаружил, что мне сделалась ненавистна моя спальня. Сам воздух казался непригодным для дыхания. Чем более я вдумывался в причины этого, тем меньше их понимал. Что-то в комнате внушало мне страх. Испуг, вроде бы бессмысленный, не оставлял меня, пока я одевался; не раз я вздрагивал, не раз мне хотелось тут же унести ноги. Я пытался над собой посмеиваться, но страх только набирал силу; наконец одевшись, выйдя в коридор и спустившись в кухню, я испытал такое облегчение, словно сбежал из обиталища заразных больных.
За приготовлением завтрака я тщательно рылся в памяти: не связан ли этот страх с каким-то неприятным происшествием, случившимся в комнате. Но вспомнилась мне только одна ненастная ночь, когда я внезапно проснулся и услышал, как в коридоре громко скрипят половицы, словно по дому кто-то расхаживает. Во всяком случае, я в этом не усомнился, а потому взял ружье и сошел вниз, но двери и окна оставались на запоре и ни одной живой души, кроме мышей и черных тараканов, мне не встретилось. Чем объяснить мое волнение, я так и не понял.
Утренние часы я просидел за книгами, но в середине дня, прервавшись, чтобы искупаться и поесть, с немалой тревогой убедился, что чуть ли не больше прежнего боюсь своей спальни. Поднявшись наверх за книгой, я долго не решался переступить порог, в комнате же меня все время донимали непонятные опасения. В результате я махнул рукой на занятия и провел остаток дня в лодке, за рыбной ловлей; на заходе солнца я вернулся домой с добычей — полудюжиной отличных морских окуней, из которых одного предназначал для ужина, а остальных — для пополнения запасов.
Поскольку в те дни я, как никогда, нуждался в здоровом сне, то рассудил так: если по возвращении окажется, что мне в спальне по-прежнему неуютно, я перенесу постель вниз, в гостиную, и буду ночевать там. И это, убеждал я себя, не уступка нелепым капризам, а трезвая забота о своем ночном отдыхе. Если я не высплюсь, день занятий будет потерян, а этого я себе позволить не мог.
И вот я перетащил свою постель вниз, устроил ее в углу гостиной напротив двери и испытал необычайную радость, когда дверь спальни закрылась, отгородив меня от теней, тишины и непонятного страха.
Кухонные часы со своей обычной хрипотцой пробили